Евгений Шалашов – Дворянская честь (страница 54)

Врал, разумеется. Схему места происшествия я бы нарисовал – не экзамен в академию художеств, это ж рабочая схема. Другое дело, что отставной офицер выполнит эту работу гораздо качественнее, чем гуманитарий. А главное – красивше. Наглядность – наше всё! А припахать ближнего своего, считающегося другом, – святое дело.

– Так я могу не схему, а настоящий чертеж сделать, – хмыкнул исправник. Деловито уточнил: – Вам точные размеры нужны или просто на глазок прикинуть?

– Хватит и на глазок, – замахал я руками. – Чай, не машину строить станем. Мне надо, чтобы суд и присяжные поняли, откуда Ларионов падал и далеко ли летел.

– Так не вопрос, – хмыкнул исправник. – Чего не сделать ради уголовного дела да для хорошего человека? Тем более что почти все сени и лестницы похожи. Схожу, прикину, потом начертаю. Мне все равно делать нечего.

– Вот и отлично, – обрадовался я. Оказывается, я еще и доброе дело сделал – господину исправнику занятие для души нашел.

Потом, для очистки совести, нужно будет сходить в дом Ларионова, лично выяснить – откуда и куда падал человек, отметить эти места на схеме. А еще бы неплохо орудие убийства поискать, хотя вроде бы это уже и поздно. Если бы я отправился на труп сразу, тогда учинил бы обыск, а теперь? Стукнуть в нос Паисия можно было чем угодно – утюгом, камнем, каким-нибудь сельскохозяйственным инструментом. Орудие преступления за десять минувших дней можно было и выкинуть, и не один раз помыть.

Но что я теряю, если попробую?

Я ждал, что ко мне приведут этакую «боярыню Морозову». Не ту, из реальной истории – молодую красавицу, а с картины Сурикова – пожилую и властную фанатичку, благословляющую народ двумя перстами, а тут… Разве что черный наряд похож.

– Вот, ваше благородие, доставил, – доложил городовой Смирнов, пропуская вперед маленькую ссохшуюся старушку. – Дарья Ларионова, жена, вдова то есть, покойного Паисия.

Кивнув Смирнову, указал подследственной на табурет.

– Садитесь, гражданочка, – сказал я, тут же прикусывая язык. Откуда это у меня вырвалось? Не иначе из какого-нибудь советского фильма про милицию. Чтобы затушевать впечатление, поспешно повторил: – Садитесь.

Кажется, никто не заметил странного слова. Ни коллеги, ни подозреваемая.

А Ларионова, прежде чем сесть, посмотрела поверх моей головы и осенила себя двуперстным крестным знамением. Куда это она смотрит? Я даже голову повернул, пытаясь понять – что же там в углу? Но там, кроме старой паутины, ничего нет. Но старушка отчего-то не торопилась садиться.

– Мне вас долго ждать? – слегка повысил я голос, придавая ему начальственный оттенок.

Ларионова продолжала стоять и креститься на пустой угол. Верно, раскольнице было плевать на недовольство начальника. А потом до меня дошло – так ведь она молится. Беззвучно, даже не шевеля губами. Придется подождать. Но все-таки дождался.

Усевшись на табурет, старуха посмотрела на меня пронизывающим взглядом. Хм… А ведь, пожалуй, что-то в ней есть от боярыни Морозовой. Именно взгляд. Кажется, имел в прошлой жизни некоторый опыт «гляделок» – и с наглыми ученицами, а особенно с их мамашами – еще более наглыми, но даже мне стало не по себе. А ведь придется сыграть. Пристально посмотрев в глаза женщине, улыбнулся. Дальше у нас состоялся поединок взглядов. Скажу откровенно – я бы его наверняка проиграл, уж очень пристальным и тяжелым оказался взгляд женщины, поэтому пришлось применить запрещенный прием – взять со стола, а потом, будто случайно, уронить ручку.

Звук был глухой, почти неслышный, но Дарья чуточку вздрогнула, моргнула. Будем считать, что ноль-ноль. Но лучше приступить к допросу. Представившись, я принялся спрашивать.

– Итак, прошу назвать себя – фамилия, имя.

– Дария дочь Осипова.

– По мужу Ларионова?

– Азм есмь, – перекрестилась женщина.

Дарья Осиповна четко ответила, что полных лет ей пятьдесят один, крестьянка деревни Замошье, а вот на вопрос о вероисповедании заявила, что не раскольница, а древлеправославной веры, и иной веры не знает. Что ж, запишу как ей угодно.

– Дарья Осиповна, что вы можете рассказать о смерти вашего мужа? – задал я первый вопрос по сути дела.

– А что говорить-то? Пошел Паисий ночью по малой нужде, споткнулся, упал с лесенки, да и убился. Мы это уже господину уряднику сказывали, чего зря прошлое ворошить? И тело из земли доставать грех великий!

– А врать, что муж погиб в результате несчастного случая, – разве не грех? – усмехнулся я, посмотрев раскольнице прямо в глаза. – Супруг ваш законный не сам по себе упал, а из-за того, что его кто-то в нос ударил.

На сей раз женщина сама отвела взгляд. Однако признаваться не спешила.

– Нос мой супруг сломал, когда падал.

– Нет, уважаемая Дарья Осиповна, нос он не сам сломал, а ему сломали. Доктор наш – человек очень ученый – определил, что его вначале ударили чем-то тяжелым, а уж потом он упал. Не хотите сказать, чем вы его ударили?

– Про ученых людей я слыхом не слышала, а мое слово такое – супруг сам упал, оттого и убился.

Крепкий орешек бабулька. Ушла в полную несознанку. И как мне к ней ключик отыскать? То есть подобрать.

– Вы, Дарья Осиповна, по святым-то местам отчего собираетесь пойти? Грех замолить?

– Потому как одним человеком грех вошел в мир, и грехом смерть, так и смерть перешла во всех человеков, потому что в нем все согрешили. И я грешна, и хочу на старости лет грехи свои отмолить. И грехи супруга моего покойного, и деток.

Не просто крепкий орешек, а железный. Железобетонный! Ничто-то ее не берет. А если зайти с другого конца?

– Зачем же тогда ваш сын решил признаться в убийстве?

– Либо по дурости великой признался, либо от страха.

– От страха перед кем? – слегка удивился я. – Никто его в колодки не сажал, не истязал. Я ему даже никаких вопросов задать не успел, а он мне прямо в лоб – дескать, я батю убил. А по дурости, на моей памяти, никто в убийстве не признавался.

– Так много ли у тебя, господин следователь, памяти-то? – улыбнулась Дарья Осиповна. – Может, следователь ты и хороший, но молод еще. Поживешь подольше, тогда и поймешь, что все грехи наши делаются либо от слабости, либо от глупости.

Да… И кто писал, что в прежние времена русские бабы, то есть женщины, были забитыми, бессловесными существами? И мужа боялись, не говоря уже про начальство? Покажите мне этого автора, я ему в глаза посмотрю.

Глава двадцать девятая. Орудие убийства

И как же мне до тебя добраться-то, Дарья Осиповна? В том смысле, что достучаться до глубин души, пробудить совесть.

Нет, не стану лгать. Пробуждать совесть, достукиваться до глубины души – это не ко мне, даже не к батюшке. Это бабульке к себе. Моя задача скромнее – «расколоть» старую раскольницу, убедить ее, что нужно дать признательные показания. И не для того, чтобы она схватилась за сердце и принялась громко стенать, а только для того, чтобы раскрыть дело и с чистой совестью (опять я о совести!) передать его в суд.

– Я, Дарья Осиповна, не стану говорить, что Тимофей признался не просто в убийстве, а в отцеубийстве. Я не священник, а следователь. Но за умышленное убийство по законам Российской империи положена бессрочная каторга. Я знаю, что мужа убили вы, а на каторгу отправится ваш сын. Где справедливость?

– Паисий ночью с лесенки упал, убился, – стояла на своем раскольница. – А коли Тимошке признаться вздумалось – судьба у него такая. За грехи родителей дети страдать должны.

– Простите, а в чем же его грех? – сделал я недоуменное лицо. – С ваших слов, супруг ваш и батюшка вашего сына погиб случайно. Сами вы невинны, аки агнец, за что же Тимофею страдать? Добро, если бы вы были убийцей… Что-то не стыкуются ваши слова. Или вы покойного супруга в чем-то обвиняете? Паисий в чем-то согрешил?

– Не мне судить – согрешил ли он, нет ли, – сурово ответила Дарья Осиповна. – Муж есть глава жены, как и Христос глава Церкви, и Он же Спаситель тела. Но как Церковь повинуется Христу, так и жены своим мужьям во всем. Не мое дело мужа покойного осуждать.

Я эти цитаты из Библии сам знаю, в моем мире их любят цитировать и там, где надо, и там, где не надо. При желании в Библии можно что угодно отыскать.

А как бы мне не взорваться и не начать орать на бедную женщину? Еще чуть-чуть, сам начну сомневаться в том, что она убийца.

Ладно, попытаюсь поразмышлять вслух.

– Дарья Осиповна, очень похвально, что вы человек верующий и знающий. Но вы мне сказали, что жизненного опыта у меня мало. Не в этих словах, разумеется, но близко. Но кое в чем моего опыта даже на вас хватит. Верите? Вот и ладно. А теперь давайте рассуждать. Готовы?

Раскольница посмотрела на меня и кивнула. Уже хорошо.

– Что мы имеем в настоящий момент? – начал я рассуждения. – А мы имеем труп вашего супруга. Вы можете сколь угодно говорить, что Паисий упал и убился, но доктор сказал иное. Он еще и бумагу составит, с печатями. – (И чего это я про бумагу с печатями?) – Как вы считаете, кому поверят судьи? Женщине, которую подозревают в совершении преступления, или ученому человеку? И бумаге с печатью? Только, ради бога, не цитируйте Священное Писание.

Вдова молчала. Я опасался, что она, чисто из упрямства, опять заладит: муж сам упал и убился, но женщина рассудительно сказала:

– Ученому человеку, конечно же, больше поверят, чем мне, бабе неграмотной, да еще и древлеправославной веры.