Евгений Шалашов – Дворянская честь (страница 44)
Взяв в руки монетку, с умным видом сказал:
– Лет им побольше, не двести, а тысяча, если и поменьше, то девятьсот. Их арабы чеканили, когда наше государство возникло и Русь крестили. Был такой Арабский халифат, свои монеты чеканил.
Рассматривал монету и задумался. Я ведь уже и не помню все тонкости образования арабского халифата, его распада, а ведь когда-то уроки вел. Рассказывал, как арабов не принимали всерьез, а они взяли и сделали козью морду и персам и византийцам и чуть было всю Европу не захватили. Надо будет что-то почитать. Иначе – попадется на экзамене по всеобщей истории.
Так, отвлекся. И сколько стоит куфический дирхем? В моем мире такой стоил бы… Ну рублей пятьсот, может – тысячу или две.
А вот в моем нынешнем времени сколько стоят?
– На таких монетках уж точно не разбогатеешь, потому что никому они особо-то не нужны. Да и много их начеканено. Если кто даст пятачок – уже хорошо.
– А у нас они откуда взялись? – полюбопытствовал Ухтомский. – Ладно, если в Крыму или в Таганроге, а здесь-то?
– Так купцы и привезли. Слышал ведь, Антон Евлампиевич, о пути из варяг во греки? Варяги – теперешние шведы с норвежцами, они на Балтике, а греками у нас византийцев именовали. Купцы туда-сюда ездили, товары возили. Со Скандинавского полуострова железо везли, из Византии – соль.
– А зачем чужое везти, если своего полно? – удивился Ухтомский.
– Так это сейчас все есть, – пояснил я. – А раньше ничего своего не было. А как без железа? Или без соли? Без соли, Антон Евлампиевич, сам понимаешь, ни запасов на зиму не сделать, ни щи не посолить. Греки свою соль на наше зерно меняли – иной раз мешок соли на мешок ржи меняли. А куда деваться? Брали. А у болотной руды, что в наших краях, качество плохое. Еще ладно, что в Вологодской губернии соль научились добывать. Главная торговля в Новгороде была, но и к нам на Шексну заезжали, на Белое озеро. Белозерск когда-то богатым городом был. Рыбу в наших краях покупали, шкуры всякие, воск. А на Соборной горке, где монастырь был, люди давно живут. Кто-то из купцов свой кошелек у нас потерял. По прежним временам пять монет – очень много. У нас ведь долго своего серебра не было, все привозное было. Наверное, за эти монетки можно было дом купить или коня.
– Вот те на! – захохотал Антон Евлампиевич. – Купец кошелек тысячу лет назад потерял, а Федька Смирнов нашел! Купец-то переживал, небось… А как кошелек теперь вернуть? Так что с монетками-то делать?
– В Новгород их отправлять смысла нет. Там и своих хватает, счет не на единицы идет, а на сотни. Для них эти пять дирхемов – ерунда, а для нас важно. Будет доказательство, что Череповец не при матушке Екатерине появился, а гораздо раньше. А в губернию пошлем – потеряют[25]. Лучше эти дирхемы в городскую управу отдать. Мне недавно Афетов, преподаватель Учительской семинарии, говорил: Иван Андреевич Милютин музей истории собирается делать[26]. Серебро умелые люди почистят, точный год определят. Но рапорт написать надо – не для канцелярии, а для музейных хранителей. Еще неплохо бы план составить. Для потомков.
Глава двадцать третья. Старообрядцы Череповецкого края
Сегодня не собирался заходить к исправнику, но Василий Яковлевич сам отправил курьера, чтобы зазвать к себе. Не думаю, что Абрютину не с кем чая попить, поэтому пошел. А Василий Яковлевич, вместо того чтобы меня чаем напоить, бумажку сует. Дескать – ознакомьтесь.
Вот, знакомлюсь.
– И что вас смущает? – поинтересовался я, прочитав доклад урядника.
Я бы этот рапорт проигнорировал, положив в папку с общими бумагами. Канцелярист их потом сведет в один документ и отправит в Новгород, в канцелярию губернатора. Смерть Паисия Ларионова пополнит статистику погибших по причине пьянства.
Ну принял человек лишнего, бывает. А с какого моста он упал и скатился по лестнице? А, понял. Не с того, что перекидывают через ручей или реку, а с перехода, соединяющего жилую часть дома с нежилой. Жилая – это изба, нежилая – скотный двор, а сверху поветь, куда складывают сено. На повети можно кладовки настроить, а еще, пардон, нужно́й чулан. С моста идет лестница вниз, к выходу. Сам я живу в городском доме, где из нежилой части только сени.
Падение с лестницы – штука неприятная. Наверное, нет такого человека, который бы хоть раз в жизни с нее не падал. Иной раз и не один. Я однажды со стремянки навернулся – на даче у тещи ветки березы пилил. Ушибся тогда здорово, кисть подвихнул, а Оксана Борисовна ходила и ныла, что стремянка сломалась. И ныла до тех пор, пока Ленка новую не купила. Я бы из принципа не стал покупать, но жена сказала, что дешевле купить, чем слушать стоны.
Вспомнилось, что незадолго до «попаданства» читал о том, что в Британии какое-то министерство вело специальный учет: сколько человек ежегодно падает с лестниц, получает травмы различной степени тяжести или гибнет. Если не ошибаюсь – триста тысяч в год[27]! Но если по сериалам судить, так в аглицком доме обязательно имеется два этажа и очень крутая лестница, с которой кто-нибудь да сваливается. Либо самостоятельно, либо ему помогают.
– Будь это иная деревня или иная волость – не смущало бы, – хмыкнул Абрютин. – Народ у нас пьет. Но народ у нас разный…
Василий Яковлевич сделал значительное лицо, а я принялся лихорадочно соображать, кто же у нас в России не пьет? Ну, разумеется, кроме меня. Дошло.
– Старообрядцы? – выпалил я.
Кажется, исправник был слегка раздосадован, что судебный следователь раскрыл этот маленький секрет. Не дал, понимаете ли, раскрыть великую тайну. Слышал, что в Череповецком уезде имеются старообрядцы, но сам я с ними не сталкивался. Или если и сталкивался, то не мог опознать. На лбу не написано – старообрядец или никонианин.
– И что, староверы совсем не пьют? – поинтересовался я.
– Почему же, могут позволить. Одну рюмку для здоровья, вторую – для веселья, – сказал Абрютин. Посмотрев на меня, усмехнулся: – Если бы я вас в нашем храме не видел, заподозрил бы, что и вы старообрядец. Две рюмки, не больше. И курить – ни-ни.
Василий Яковлевич уже не первый раз намекает на мою странность, хотя мы с ним как-то и выпивали. На моей «проставе» в честь ордена. Но я вроде бы выпил не две, а целых три рюмки.
– Ничего, будет оказия, накундехаемся мы с вами до поросячьего визга, – пообещал я.
– Накундехаемся? Да еще и до поросячьего визга? – хмыкнул Абрютин. – Надо запомнить.
Запоминайте, господин исправник. Я вам как-нибудь еще что-нибудь этакое выдам.
– В нашем уезде старообрядцев много? – поинтересовался я.
– Вы их лучше раскольниками именуйте, – посоветовал Абрютин. – Иначе получится, что мы с вами по какому-то новому обряду живем, а они по-старому? Наших предков в один год крестили.
Вот здесь можно было бы поспорить. Хотя официально крещение Руси и состоялось в 988 году, но реально оно растянулось лет на сто, если не больше.
– Переписи им не делали, но, по подсчетам батюшек, тысячи две или три. В Пачевской волости их хватает, в Чаромской немало. Есть еще в Ильинской. Вон, у нас даже в приходе Воскресенского собора один раскольник числится.
– Василий Яковлевич, я ведь толком и не знаю, чем староверы, раскольники то есть, от нас отличаются. Ну крестятся двумя перстами, икон наших не признают, в богослужении только рукописные книги используют. А что еще?
– У них там черт ногу сломит, вторую вывернет, – поморщился Абрютин. – В тех волостях, где у нас раскольники живут, можно сказать, чересполосица. В деревнях и раскольники живут, и православные, как мы с вами. В той же Пачевской волости – есть раскольники, которые в наш храм ходят, но крестятся двумя перстами. Есть те, кто сами себе попов избирают, иной раз священниками по очереди служат. У этих тайные церкви есть. Есть еще беспоповцы – эти попросту дома молятся на образа, а то и на камни какие-нибудь. Есть еще филипповцы, бегуны.
– Бегуны, как я понимаю, от всех бегают? А филипповцы это кто?
– Бегуны, допустим, они не бегают, – пояснил Абрютин. – Убегают они от мирских соблазнов. Чтобы никаких связей с обществом, с государством. Им странствовать можно по святым местам, вот и все. Мне бы не жалко – пусть себе странствуют, только там ведь и молодые парни есть, кому на службу военную надо идти. Они-то по святым местам бродят, а у меня голова болит – как их на медицинскую комиссию отправить?
– Удается? – полюбопытствовал я.
– Не очень, – признался исправник. – Хорошо, что их не так и много. Два-три человека, не больше. Вот если скиты создают, это хуже.
Скит – это только для писателей хорошо. Для государства не очень. Народ, который там живет, поставил себя вне государства. Стало быть, налоги не платит, на военную службу не желает идти. Непорядок. Да и мало ли кто может укрываться в скитах?
– А есть и скиты?
– Сложно сказать, – вздохнул исправник. – Знал бы, что где-то скит имеется, отправил бы полицию на задержание, а понадобилось – так и солдат бы привлек. В прошлом году в лесах женский скит отыскали. Жили там девять баб, вроде как странницы старые да увечные. Задержали, доставили в Череповец. Выяснилось, что среди обитателей две беглые каторжницы да три воровки, что в розыске. Еще четыре бабы – эти и на самом деле бывшие странницы. Преступниц по этапу отправили, а старух, которые странницы, в женскую обитель. Пусть там свой век доживают. А сбегут – так их дело.