Евгений Шалашов – Дворянская честь (страница 40)

Для начала попытался воззвать к его голосу рассудка.

– Сидор Пантелеймонович, хорек, как известно, зверь дикий. Допускаю, что он приходит из леса и, несмотря на то что в городе полно собак, пробирается в ваш курятник и утаскивает кур. Но чтобы его могли использовать люди?.. Никогда не слышал, чтобы хорька можно было приручить.

Варакин посмотрел на меня слегка снисходительно, потом сказал:

– В Индии, как вы должны знать, даже слонов приручают. Слон – он покрупнее хорька будет.

– Согласен, – не стал я спорить. – Но слона, по крайней мере, есть смысл приручать. А какой смысл приручать хорька?

– Э, не скажите, – хмыкнул Сидор Пантелеймонович. – Если приручить хорька, он прекрасно сможет заменить кошку. Станет ловить крыс, мышей. Но в отличие от кошки, его шкурку можно использовать для изготовления шуб. Если в доме вы станете держать с десяток хорьков, то никакие мыши вам не страшны. А еще у вас будет отличная шуба! Кошка, если из нее сделать шубу, быстро линяет.

Когда старик говорил, что кто-то из соседей держит ручного хорька и запускает его в курятник, я едва не поверил в такое чудо. Чего только в жизни не бывает! Кто знает, может, кому-то и хорька удалось приручить? Но когда отставной губернский секретарь заговорил о массовом приручении хорьков, я понял, что все-таки возраст дает о себе знать. А уж поменять красавцев котиков на вонючих хорьков? Это святотатство! А уж про шубу из кошки старый хрыч лучше бы ничего не говорил.

Но оставлю свои мысли при себе, спорить не стану. Есть, знаете ли, определенная категория людей, с которыми лучше не спорить.

– У вас есть подозреваемые? – поинтересовался я, положив рядом с собой лист бумаги. Но вести записи пока не спешил. – У кого из ваших соседей имеется ручной хорек, что забирается в ваш курятник?

Нерешительный стук в кабинет прервал мой вопрос, дверь открылась, и в дверной проем сунул голову наш служитель Петр Прокофьевич. Оглядев меня, узрев спину посетителя, вошел целиком.

– Иван Александрович, прощения просим, не доглядел, – повинился служитель. Бережно ухватив под руку Вараксина, сказал: – Сидор Пантелеймонович, вам пора, внизу ваша супруга переживает. Говорит – третий час вас ищет. Уже и к господину исправнику сбегала, и к приставу, и в городскую управу, и даже в больницу. Все обыскала.

– А как же моя жалоба? – растерянно спросил старик. – Курочки-то мои, которых хорек унес?

– А вы не сомневайтесь, господин следователь все примет и все отыщет, – заверил его служитель. Повернувшись ко мне, слегка подмигнул, мол, соглашайтесь.

Я тоже включился в игру. Но постарался дать обещание расплывчато. Так, чтобы это меня ни к чему не обязывало.

– Сидор Пантелеймонович, все, что от меня зависит, все сделаю, обещаю.

Служитель вежливо, но твердо вывел из кабинета старика.

А я отчего-то расстроился. Очень больно бывает видеть беспомощных стариков, когда не знаешь, чем им помочь…

Вспомнилась сцена из прежней жизни: около районной поликлиники стояла парочка – высокий худой старик и маленькая худенькая старушка. Бабулька уткнулась в грудь старика, плакала, а тот, растерянно глядя куда-то вдаль, одной рукой прижимал ее к себе, а другой неловко поглаживал по спине.

Понимаешь, что и твоя молодость не вечна. С одной стороны – чувствовал некое раздражение. Ну, напридумывал старик каких-то хорьков, таскающих кур. Но что если и на самом деле его кур кто-то ворует? Пожалуй, зайду к приставу, попрошу Антона Евлампиевича, чтобы тот послал кого-нибудь из парней, – пусть посмотрят, что там с курятником, пусть с соседями осторожно поговорят. А если и на самом деле старика обидели?

Может, служитель наш что-нибудь знает? Спустился вниз.

– Петр Прокофьевич, – обратился я к ветерану, – не упомню, отдавал ли я на этой неделе гривенник за чай?

– Иван Александрович, вы же мне вчера двугривенник дали, – удивился служитель. – Дескать – и вам на чай и мне – вроде на чаевые. Но вы деньги даете, а чай редко пьете. Слышал, что вы у господина исправника предпочитаете пить.

– Старый стал, склероз, – невесело улыбнулся я, пропустив мимо ушей упрек о чаепитиях с исправником. Раз в неделю, разве это часто? – Оглянуться не успеешь, и станешь, как этот старичок. Петр Прокофьевич, как вы считаете, у дедульки и на самом деле кур крадут или выдумывает?

– Иван Александрович, каких кур? – удивился служитель. – У Сидора Пантелеймоновича и курятника-то никакого нет.

– Да? А он мне так убедительно рассказывал. Про петуха, про несушек. Если бы не завел разговор о хорьке, которого соседи отправляют кур воровать, поверил бы.

– А господину исправнику, как я слышал, – хмыкнул служитель, – Вараксин про кроликов рассказывал и про то, что соседи на них лису натравливают. Сидор Пантелеймонович – он спокойный, просто слегка не в себе. Вы уж меня простите, что пропустил. Отлучился на минутку, а он раз – и прошел.

– Да ничего страшного, все бывает, – успокоил я ветерана. – Жалко мне старика. Говорит, детки у него в других городах, скучает, небось.

– Так и деток-то у него нет.

– Ну вот, фантазер какой, – хмыкнул я. – И про деток придумал.

– Нет, про деток он не придумал. Были у него детки. А вы разве его историю не знаете?

– Откуда? – удивился я. – Я же в Череповце полгода всего. Ну, чуть больше.

– Точно, – озадаченно махнул рукой служитель. – Вы же у нас недавно. А мне все время кажется, что вы у нас уже давно. Разве такое может быть, чтобы окружной суд да без господина Чернавского стоял?

– И что там, с детками-то? – напомнил я.

– Дело-то это давно было – не то тридцать лет назад, не то сорок. В общем, еще до Крымской войны. Меня и самого здесь не было – служил, поэтому все с чужих слов знаю. Вараксин в ту пору помощником почтмейстера был. Свой дом, двое детей – мальчик и девочка. Переправлялись они на лодке в Матурино[23], родня там какая-то живет, а лодка возьми да перевернись. И мальчик, и девочка утонули, а сам Сидор Пантелеймонович спасся. Как уж так вышло – никто не знает, но с тех пор он умом малость тронулся. Думает – детки у него живы, только уехали куда-то далеко. Со службы, понятное дело, уволили, пенсию назначили. Слышал, что двести рублей в год. Как по мне – хорошая пенсия, у меня меньше. Лечить его даже и не пытались, да и где лечить? И к чему это? Он не буйный, жене помогает по дому. А то, что верит, что дети живы, – кому от этого худо? Вначале говорил, что оба учатся где-то. У нас-то реальное училище и женская гимназия недавно появились, поэтому говорил – мол, мальчик в Петербурге, дочка не то в Ярославле, не то в смоленском институте. Время шло, стал Вараксин говорить, что мальчик вырос, на службу пошел, а дочке уже замуж пора. Но, дескать, все равно, обязаны родители своим деткам помогать. Придумывает разное – то курятник, то крольчатник. Как-то сюда пришел, начал мне про маслозавод рассказывать. Тоже жаловался, что плохие люди по ночам в молоко машинное масло добавляют, поэтому купцы его масло и не берут. Но он редко в город выходит. Все больше в доме, либо во дворе.

– Выходит редко, но обо мне слышал, – усмехнулся я.

– Так Вараксин не в затворе сидит. Да и помешан-то совсем чуть-чуть. Он же и на базар ходит, и в лавку. Раньше, говорят, его даже на почтамт приглашали, если там работы много скапливалось. И когда земскую почту создавали, Сидора Пантелеймоновича для консультации приглашали. Если о детях не вспомнит, так совсем обычный человек.

– Жену жалко, – заметил я.

– А как не жалко? Нина Николаевна – святая женщина. И деток схоронила, а тут еще и с мужем нелады. Вараксин даже на кладбище с ней не ходит, говорит – какая глупость? Зачем мне чужие могилы навещать? Дескать, мои детки в порядке, что же еще?

Глава двадцать первая. Сапожники без сапог

С момента приезда в Череповец (да и вообще от попадания в этот мир) в сапожной мастерской был только один раз. Зацепился за что-то – бац, отлетел каблук. Зашел в первую попавшуюся подворотню, на которой висела вывеска, изображавшая корявый сапог. В роли мастерской выступала прихожая обычного дома, с маленьким окном, из которого еле-еле пробивался свет. В мастерской воняло затхлостью, старой кожей, дегтем, из жилых комнат доносились плач детей, крики и ругань. Выясняли отношения две женщины – старая и молодая. Если перевести диалог на обычный язык, то старая называла молодую – женщиной с пониженной социальной ответственностью, требовала, чтобы та сама следила за своими незаконнорожденными детьми, а молодая не оставалась в долгу, именуя собеседницу немолодой собакой женского пола, обожающей спиртные напитки.

Посередине, на низенькой скамейке, сидел сгорбленный мастер со слезящимися глазами, зажимая между ног «лапу» с насаженным на нее дряхлым башмаком, в который он забивал маленькие гвоздики без шляпок. А я думал, что сапожники используют только деревянные шпильки. Разумеется, сапожник босой, а отросшие ногти на ногах впору не стричь, обрубать зубилом.

Вперемежку лежала обувь – нуждающаяся в ремонте и отремонтированная. На старом сапожнике фартук с карманами для инструментов, но он забывал вставлять их обратно – клал рядом, а потом терял, погребая под ворохом обуви. Матерясь, принимался искать то шило с крючком, то клещи с длинными искривленными губками (такими можно зубы драть!), то молоток.