Евгений Шалашов – Дворянская честь (страница 38)

Кстати, если это и впрямь попытка навести на меня порчу или сглаз (даже в мое время хватает дураков, что в это верят, что уж говорить про девятнадцатый век?), так кто постарался? Явно, что не мужчина, а из женщин? Неужели Татьяна Виноградова? Батюшка у нее, насколько знаю, пусть и отстранен от службы, но болтается в городе, а дочка в гимназии учится. Про то, что отец совершил кражу, там не знают (даже если Абрютин и сообщил родственнице, та не проболтается), а если бы и узнали, то вряд ли устроят обструкцию барышне. Нет, не верю, что Татьяна решится на подобную дичь. Хм… А если соседка?

– Аня? – позвал я кухарку. Та гремит на кухне дровами, посудой и ухватом, значит, не услышала, пришлось пойти самому. – Ань, – повторил я. – Ты не обратила внимания – в шарике волосы старушечьи? Седые или нет?

– Да я и не рассматривала, – пожала плечами девчонка, отвлекаясь от дела. – А что?

– Если старушечьи, так, может, соседка наша быкует? – предположил я.

– Быкует? – не поняла Анька.

– Быкует – значит, козлится, – пояснил я. – Марья Ивановна ни с того ни с сего здороваться перестала, отворачивается, словно я перед ней виноват, хотя сама у нас как-то дрова воровала.

– А, так это она ворует? – оживилась Нюшка. – А я-то думала – какая зараза дрова крадет? Заметила, что убывают. Поймать бы, да это ночью надо сидеть.

– Ага, она самая, – кивнул я. – Я ее как-то во дворе застал, бабка уже вязанку приготовила. Мол, у вас дров много, а у нее мало.

– И что вы сделали? – заинтересовалась девчонка.

– Что тут сделаешь? – пожал я плечами. – Вязанка небольшая, под суд за такое не отдашь. Дрова отобрал да и отправил с богом.

– Надо было поленом по хребту дать, – уверенно заявила кухарка. – Чтобы знала в следующий раз, что чужое брать нехорошо. Ну, впредь красть не станет.

– Ань, да ты что? Бить старуху из-за охапки дров?

– Не бить, а уму-разуму поучить, – менторским тоном сказала Нюшка. – Сегодня охапка, завтра охапка, так, глядишь, всю поленницу утащит. Но дело-то не только – сколько украла, а в том, что нельзя брать чужого. А поленом можно не до смерти бить, а так, чтобы почувствовала! Если до старости дожила, не понимает, можно и поучить. Первый раз по хребту, а на второй раз, если поймают, можно и по башке! У нас в деревне всегда так делают. Если кто-то ворует, поначалу не больно бьют, для внушения. Во второй раз попался – тут можно и от души. А в третий…

Что в третий, девчонка недоговорила, но и так ясно. Нравы, однако. Во мне немедленно проснулся судебный следователь. Что это за самосуды проходят в деревне, где и всего-то пятнадцать мужиков? Надо у исправника поднять рапорта за прошлые годы.

– Анна, кого еще в вашей деревне убили? – строго спросил я. – Про конокрада знаю, а еще кого ухайдакали?

– Да никого не убили, не ухайдакали, – фыркнула Нюшка. – Я ж говорю – можно убить, если чужое берут. Обычно умному человеку одного вразумления хватает. Но в нашей деревне не помню, чтобы воровали. Если раньше, при царе Горохе? А вообще, Иван Александрович, идите-ка вы к себе, латынь учите, у меня в печи горшок с гречкой, а пламя большое – не услежу, убежит, останемся оба без завтрака.

Дожил, что называется, до светлых дней. Собственная прислуга выставляет с кухни. Но на кухне она в своем праве. Даже мой батюшка, уж на что он покруче меня и в должности, и в чине, да и в опыте общения с прислугой, с кухаркой не решается спорить.

Нюшка принесла тарелку с дымящейся гречневой кашей и ломоть хлеба. Вот ей, в отличие от хозяйки, не предлагал составить мне компанию. Простите, есть разница между дворянкой, пусть и сдававшей жилье с пансионом, и крестьянской девкой. Социальное неравенство никто не отменял. Хотя, по правде-то, слегка смущало, что сам завтракаю здесь, а прислуга на кухне.

Каша вкусная, простил девчонке все, даже неуважение к хозяину.

– Спасибо, очень вкусно, – поблагодарил Нюшку.

– Ой, скажете тоже, – зарделась маленькая кухарка. – Вы чай будете пить или кофия натрескались?

– Не кофия, а кофе, – поправил я Нюшку. – И не натрескался, а налопался.

– Лопают телята, а вы трескаете, как не в себя. Небось, натрескаетесь своего кофи… кофе, а потом весь день в уборную бегаете.

Выпороть бы ее, так нечем, подходящего ремня нет. На Нюшку нужно что-то такое… сверхпрочное. Ремень бы из крокодиловой кожи. К тому же сам виноват, что поставил прислугу вровень с собой. А ведь мог бы предвидеть, что с подростками нельзя допускать панибратских отношений. Как-никак некоторый педагогический опыт имеется.

– Ладно, тащи чай, – распорядился я.

Нюшка ушла, а я призадумался – что же такое меня смущает? Было ведь что-то такое, этакое, когда мы разговаривали о краже дров… Девчонка сказала, но я отвлекся, и мы принялись беседовать о кражах и наказаниях.

Так, попытаюсь «отмотать» разговор назад. Стоп. Дошло.

– Аня, а почему ты сказала, что Марья Ивановна больше не станет красть?

Маленькая кухарка, выставив на стол чашку и вазочку с сушками, посмотрела на меня честным взглядом. Примерно так смотрит в глаза хозяина нашкодивший кот. Но коту-то поверить можно, ему бы поверил, а вот девчонке – нет.

– Анна?!

– Н-ну, я в полешко пороха засыпала.

– Пороха?! – офигел я.

– Иван Александрович, вы чай-то пейте, а не то остынет, – заботливо посоветовала девчонка. – Может, вам еще свежего хлебца принести с вареньем? Наталья Никифоровна говорит, что вы так любите.

– Анна, ты мне зубы не заговаривай, – сурово сказал я. – А если бы у Марьи Ивановны печь разнесло? Этак бы и ее убило, пожар мог бы быть!

– Иван Александрович, нешто я совсем дура? Я же не бомбу делала, – возмутилась Нюшка. – Зима на дворе, печь разворотит, даже если пожара не будет – возни много. Не каждый печник согласится зимой печку класть, а если и сложит, так она сохнуть долго будет – дня три, а то и дольше. Сразу-то печку топить нельзя. Это, почитай, неделю бабке дома не жить. Я и всего-то еловое полено взяла – маленькое, чтобы само в руки просилось, и кора у него легко отстает. Потом пороха сыпанула, кору на место поставила, ниточкой примотала. Я-то это полешко запомнила, не возьму, а воровка, если не сейчас, так завтра утащит. А там, в печке, ниточка прогорит, а потом порох вспыхнет. Страшного ничего не произойдет, печка на месте останется, но полыхнет здорово! Воровка в следующий раз подумает – а нужно ли наши поленья красть?

– А порох ты где взяла? – обреченно поинтересовался я.

– Фи, порох, – махнула ручонкой Нюшка. – Да у нас через деревню каждую весну и осень охотники бродят. Попросишь – мол, дяденька, дайте горсточку, – нечто откажут? Правда, говорю им, что порохом огород поливать хорошо, особенно капусту. Верят.

Интересно, а нынче нет ли каких-нибудь курсов юных террористов? Пособий нет, это точно, я бы знал. Неужели сама додумалась? Хорошо, что тол пока не изобрели. Иначе взорвала бы на фиг бабку.

– Ну ни хрена себе… – в задумчивости протянул я. Спохватившись, спросил: – Аня, так ты еще и бомбы умеешь делать?

– Н-ну какие бомбы, – зажеманилась барышня. – Это я так, оговорилась.

Ишь, оговорилась она. Сделав вид, что мне ни капли не интересно, хмыкнул:

– Да ну, откуда ты про бомбы-то можешь знать? Врешь, небось…

– Чего вру-то? – фыркнула девчонка. – А про бомбы нам учитель рассказывал. Правда, он про бочонки с порохом говорил, но какая разница? Берешь полешко или чурочку, раскалываешь пополам, корытце в половинках выдалбливаешь, пороха сыплешь, плотненько соединяешь. Можно и клеем, но лучше тоненькими гвоздиками сколотить. Да, еще желобочек надо прорезать, в который фитиль вставляешь. Полешко в печку кидаешь, фитиль займется, а там – бабах! Половина печки разворотит, стекла повышибает.

Кого же я в дом-то привел? Служитель закона хренов!

– Аня, а ты на ком-нибудь экспериментировала? В том смысле – бомбы свои применяла?

Девчонка нахмурилась, но я настаивал:

– Я ведь все равно узнаю, если захочу. Думаешь – сложно проверить, у кого в ближних деревнях печь разнесло? Городовых озадачу, узнают. Так что выкладывай.

Нюшка вздохнула, по-прежнему поглядывая исподлобья. Но было заметно, что рассказать ей хочется.

– Если сама расскажешь – никому не скажу. Слово даю.

– Ладно, так и быть, – вздохнула девчонка. – Лавочник у нас есть. Не в Борках, в Лазутках – там, где тетя Галя жила. Тетя Галя, как без мужика осталась да вся в долгах, к лавочнику ходила, чтобы муку в долг попросить. А тот ей – в долг я тебе дам, если ты… Ну, понимаете, если что. Добро, если бы он ей за муку да за масло подол предложил задрать, а он ведь – в долг дам…

– А ты чего?

– А чего я? Дело-то еще в прошлую зиму было, я как раз батьке жену стала присматривать. А тетя Галя – и добрая, и работящая. Ну и как баба она еще хоть куда. И сын у нее всего один, а не семеро по лавкам. Сразу-то замуж нельзя выходить, надобно хотя бы полгода выждать. Да и батьку еще нужно было с ней познакомить. Вдруг бы не понравилась? Но присматривать за ней надо, чтобы не увели. Я тете Гале два рубля принесла, сказала, мол, встретила в городе незнакомого мужика, тот и велел ей отдать. Дескать – Степану, мужу ее покойному, задолжал, но оказии не было.

– И что с лавочником?

– Так что с ним случится? Но когда в лавке печь взорвалась, все стекла вышибло, товар попортился, не до тети Гали ему стало.