Евгений Шалашов – Дворянская честь (страница 18)

Самое смешное, что у Кукольника могло бы и прокатить. Вывез бы Яшка и шубу, и прочее приданое Натальи. А ведь в письме было четко сказано – приедет Петр Генрихович со списком! И чего это я?

Впрочем, не лопухнулся, уже хорошо. Спасибо собольей шубе! Так и то не сразу сообразил, что про эту шубу Наталья Никифоровна и знать не знает, ведать не ведает.

– Ты недавно у бабы узел из рук вырвал, – напомнил я. – Шла себе тетка по дороге, а ты нагнал. Она и жеребца твоего описала, и красную краску на оглобле. И тебя опознает вместе с подельником.

– Не вырывал я никакого узла! Она сама его в сани положила. Вон, Трифон свидетель. А увезли… Ну, забыли. Не кинешь ведь посередине дороги, украдут. Я эти тряпки неделю держал, потом выкинул.

– Вот молодец, Яша, – похвалил я мужика. – Ты нам сейчас явку с повинной сделал. Верно, Антон Евлампиевич?

– Подумаешь, юбки да кофточки, – фыркнул Яшка, нисколько не смутившийся своим «проколом». – Там и добра-то всего рублей на двадцать. Мировой судья больше месяца за это не даст.

– Ничего, Яша, тут месяц, да там два – глядишь, уже не мировой судья дело станет рассматривать, а окружной суд, – рассудительно сказал пристав. Кивнул мне: – Есть на него еще кое-что. Все сразу не вспомню, но запомнилось, как он в Шулме мельничиху обманул.

– А как обманул? – заинтересовался я.

– Сказал бабе, что ее муж ногу сломал, дескать – в Череповец отвезли, в больницу положили. Срочно нужно за лечение деньги отдать, иначе выгонят, хромым останется. Она сдуру все деньги, что в доме были, и вынесла – сорок рублей. Он деньги взял, еще два мешка муки прихватил – дескать, подарок доктору – да и был таков. А Васька-мельник как раз домой шел. Приходит, а баба спрашивает, мол, тебя уже вылечили? Он сначала бить бабу хотел, но не стал. Подумал, а за что бить-то? Понятно, что дура, зато мужа любит.

Артист, однако, Яков Кукольник. А мельничиха, она не дура. В моем мире на «разводки» попадают и профессора, и академики.

– Бумаги подниму, так на Яшку еще много чего отыщется, – пообещал пристав. – Ловили его паразита, так он ушел. Авось, по совокупности художеств годика на два и набежит. Пока пойдешь вместе с приятелем в каталажку. Иван Александрович, дело-то кто открывать станет? За кем Яшку закреплять?

– Если Нелазское и Шулма – вотчина Литтенбранта, его подведомственная территория, – усмехнулся я.

Не скажу, что кинул подлянку коллеге. По закону, как следователь по важным делам, мог бы взять дело и себе, но нельзя. Я лицо заинтересованное. Жалобу на имя исправника напишу, рапорт председателю тоже придется писать. И нужно со старшими товарищами посоветоваться. Как квалифицировать деяние? Покушение на мошенничество?

А Петр Генрихович жениться собрался, школу строит, охота у него, времени нет, а тут еще и работать надо! Чувствую, сильно осерчает мой сельский коллега. А уж когда узнает, что Яшка у его жены хотел шубу за двести рублей увести, так еще больше рассердится.

– Иной раз кажется, что без судебного следователя по важным делам Чернавского жизнь была бы спокойнее, – вздохнул господин Лентовский, выслушав мой доклад.

– Николай Викентьевич, в чем здесь моя вина? – возмутился я. – Два мелких мошенника пытались обманом завладеть чужим имуществом. Следователь это дело пресек, преступников задержал, теперь пусть Литтенбрант до ума доводит.

– Да я не про то, – отмахнулся Лентовский.

– А, вы про мое сватовство? – догадался я.

– А про что же еще? – хмыкнул председатель суда. – Ко мне поздним вечером прибежал директор гимназии, прямо с порога заголосил, мол, Николай Викентьевич, что теперь делать? Скандал! Не было никогда такого, чтобы гимназисткам прямо в учебном заведении предложение делали.

– И что вы? – полюбопытствовал я.

– А что я? Супруга рядом стояла, сказала – так благословить нужно молодых, порадоваться, да и дело с концом.

– Ваша супруга – очень мудрая женщина, – похвалил я Марию Ивановну.

– Мудрая… – фыркнул Лентовский. – Когда я рассказал, что был вынужден вас отругать за случай в трактире – про разгром-то весь город знает, – она со мной два дня не разговаривала. Дескать, молодой человек вступился за честь женщины, пусть и крестьянки, а ты его отругал? Как же так можно? Я два дня кругами ходил, уговаривал – дескать, пришлось.

Николай Викентьевич посмотрел на меня, вздохнул и спросил:

– Иван Александрович, вам сложно было немного подождать? Пришли бы вечером к своей Леночке, сделали предложение. Понятно, что без родителей – это плохо, но все-таки не прилюдно.

– Так получилось, Николай Викентьевич, – сообщил я чистую правду. – Увидел Леночку, обрадовался, а еще испугался – вдруг это сон? Решил, что если ей колечко на палец надену, то к себе прикую.

– Эх, романтик вы! – улыбнулся Лентовский. – Мария… Мария Ивановна, моя супруга, сказала как-то, что живи вы в Европе – во Франции, например, – за вами бы по пятам ходили журналисты, а газеты наперебой печатали статьи о ваших приключениях.

– Сам потом напишу воспоминания, – пообещал я. – Что-нибудь вроде «Житие Ивана Чернавского, им самим написанное». Навру там с три короба, как полагается мемуаристу.

– Вы только меня слишком плохим персонажем не делайте, – попросил Николай Викентьевич. – Напишите, что генерал Лентовский велел вас в Шексну кинуть и, ругав много, столкал с судна.

Это откуда? А, из «Жития протопопа Аввакума». Образованный у нас генерал, ничего не скажешь.

– Нет, про вас напишу, что господин Лентовский на площади скоморохов разогнал, да еще и медведя зашиб, – отозвался я.

– Вы тоже читали? – удивился Николай Викентьевич. – Странно для бывшего студента-математика. Мы-то в лицее изучали «Житие протопопа» как источник по применению древнерусского права.

– А я просто из любопытства.

Не станешь же рассказывать, что мы «Житие» изучали в курсе древнерусской литературы, а потом еще и на семинарах по истории разбирали? А тут, ишь, древнерусское право.

Глава десятая. Русская болезнь

– Вам назначено? – строго спросил у меня дворецкий, словно вышедший из фильма про британскую аристократию, – длинный, сухопарый, да еще и во фраке. Штаны, правда, вносили диссонанс – полосатые, словно у кучера.

Еще чопорный дворецкий (если не смотреть на штаны) не сочетался с чучелом медведя, стоявшего в углу на задних лапах. В передних, как и положено, мишка держал серебряный поднос для визитных карточек.

Всегда считал, что пыльное чучело – дурновкусица, удел купеческих прихожих, а здесь как-никак дом предводителя дворянства, пусть тот и носит скромный чин коллежского регистратора в отставке. Но низший чин Табели о рангах еще ни о чем не говорит. Без чина – военного ли, гражданского, на должность не выберут. Сомовы – один из самых богатых и влиятельных дворянских родов уезда, а предводитель, пусть сейчас и прочно ассоциируется с образом Кисы Воробьянинова, на самом-то деле очень хлопотная должность, без оплаты, зато предполагающая собственные расходы. Но расходы, на мой взгляд, полбеды. Предводитель дворянства является либо председателем, либо непременным членом всех многочисленных уездных комитетов, заседает в каких-то судах, да еще и ездит в Новгород. Вон, я пока лишь в один комитет вхожу, по тюремной благотворительности, так уже надоело. Кстати – предводитель дворянства де-юре возглавляет и наш комитет, но так как он всегда приходит навеселе, всю работу ведут казначей и Иван Андреевич Милютин.

– Мы договаривались о встрече с Николаем Сергеевичем на четыре часа по полудню, – сообщил я. – А сейчас у нас…

Хотел вытащить собственные часы, но здесь настенные показывали без пятнадцати четыре.

– Позвольте… – сказал дворецкий, протягивая обе руки за моей шинелью и фуражкой. Утвердив верхнюю одежду на вешалке, лакей во фраке указал на лестницу, ведущую наверх. – Прошу вас.

Поднявшись на второй этаж, оказался в малой гостиной.

– Прошу присесть, – указал мне лакей на диванчик, похожий на два соединенных кресла, поставленный рядом со столиком, типа журнального. – Простите, ваше благородие, как о вас доложить?

– Чернавский, судебный следователь, – сообщил я. – Напомните вашему барину, что мы с ним договаривались.

На самом-то деле мы лично не договаривались. Я к Сомову посылал курьера с запиской, тот принес ответ – мол, в четыре часа дня господин Сомов будет ждать.

С экс-гувернанткой – мадемуазель Зуевой – так и не удалось увидеться. Видимо, решила с подругой весь уезд объехать. Пришлось начинать с Сомова. Дело деликатное, повесткой его не вызовешь.

Дворецкий отправился к хозяину, а я от нечего делать принялся листать французский журнал, лежавший на столике. Видимо, специально положили, чтобы гостям было чем заняться. Французский более-менее освоил, но не настолько, чтобы получать удовольствие от чтения иноземных журналов. Возьму-ка «Московские биржевые ведомости». Первые страницы, где содержится официальная информация, пропускаем, а вот на третьей, там, где анекдоты, рассказики и театральная критика, можно остановиться.

Вон, звучный заголовок – «Победа русского патриота над поляками!». А что, разве поляки опять бунтуют? А, вот в чем дело! Репортер пишет, что в Большом театре во время представления оперы господина Глинки «Жизнь за царя» произошел забавный инцидент. В конце четвертого акта, когда интервенты набрасываются на Ивана Сусанина, намереваясь его убить, публика закричала: «Поляки – вон!», а артист, исполнявший роль великого патриота, поддавшись на крики, оказал решительное сопротивление и сам принялся бить хористов, изображавших польских воинов. Так как певец оказался физически очень сильным, то скоро ближние к нему «поляки» оказались повержены, а остальные хористы, не желая вступать в драку, улеглись на сцену, изобразив убитых. В конце оперы Иван Сусанин под аплодисменты публики торжественно ушел со сцены.