Евгений Шалашов – Дворянская честь (страница 13)
– Да какой иск? – хмыкнул Лентовский. – Сомов не обращался в полицию, не подавал официальной жалобы на свою гувернантку. То есть – он ее ни в чем не обвинял. Чисто формально придраться не к чему. За клевету можно привлечь к ответственности, если клевета высказана публично или напечатана в газете. Но даже в этом случае доказать бывает очень сложно. А Николай Сергеевич публично никого не оскорблял, все решил по-домашнему. Если он и сказал что-то неприятное, то без свидетелей. Выгнал Любовь Кирилловну, вот и все. Очень обидно, а кроме того, без рекомендаций с прежнего места службы гувернантку больше никто не возьмет.
В гувернантки дворянки идут от большой нужды. Жить в чужом доме, учить уму-разуму хозяйского ребенка – это хуже, чем работать земской учительницей. Хотя кто его знает? Бывают такие гувернантки, что всем довольны, семьи разбивают, за хозяев замуж выходят.
– М-да, любопытный случай, – протянул я. – Но пока понять не могу – является ли это делом судебного следователя.
– Вот это вам и решать, – хмыкнул председатель суда. – Вы лицо процессуально независимое, я вам приказать не имею права, задумаете дело открыть – открывайте, проводите следствие. Нет – никто вам и слова поперек не скажет. В данном случае я только посредник. Не хотел, чтобы жалоба лежала в канцелярии.
– А ваше личное мнение?
– Я юрист, а не психолог и не священник. Верю лишь фактам. Но что-то мне подсказывает, что барышня невиновна. На моей памяти, я в судах уже больше сорока лет обретаюсь, много чего было. Частенько хозяева прислугу в кражах обвиняли – и деньги воровали, и украшения. И несправедливо обвиняли, но чаще всего – справедливо. Одна экономка у своего барина всю мебель вывезла, а доказать ничего не смогли. В паре случаев обвинения подтверждались – свидетели находились или вещи украденные, прислуга сознавалась, но чаще всего доказать факт совершения преступления невозможно. Вещей ворованных нет, свидетелей нет, прислуга, если она виновна, ни за что в преступлении не сознается. Как вы изволите выражаться – глухарь. Но чтобы гувернантка, которую хозяева обвинили в краже, явилась в суд и потребовала расследовать преступление, в котором ее обвиняют, – такого не упомню.
Лентовский с сочувствием посмотрел на меня и продолжил:
– Дело, как я уже сказал, деликатное. Все-таки господин Сомов, несмотря на его… э-э-э… некоторые недостатки, особа влиятельная не только здесь, но и в губернии. Зачем ему облыжно гувернантку обвинять? Не исключено, что это какая-то ошибка. Все мы ошибаемся. Но и барышню жалко. Дворяночка, у нее свои представления о чести. Возьмет да руки на себя наложит? Поработайте, Иван Александрович. Если нужна какая-то помощь – только скажите.
Покинул кабинет председателя в легком недоумении. Зачем Николай Викентьевич поручил мне это дело?
Адрес, где живет Любовь Кирилловна, в жалобе есть, нужно сходить, побеседовать. Только не прямо сейчас, а попозже. Как там моя кареглазка? Соскучился… На каникулах написал два письма в Белозерск, ответа не получил. Отец сказал, что Рождество – оно и для почтарей праздник. Вполне возможно, что письма от Леночки добрались до Новгорода, а теперь едут в Череповец.
В Мариинской гимназии сейчас урок, потом второй, а перерыв между ними всего пять минут. Большая перемена не скоро. Значит, есть время заглянуть к исправнику.
Василий Яковлевич как раз пил чай. Увидев меня, радостно махнул рукой и, не спрашивая согласия, приказал новому канцеляристу, взятому на место Тихоновича, ожидавшего суда:
– Митрич, еще стакан.
Поручкавшись с Абрютиным, скинул шинель и уселся за стол в ожидании чая. Порасспросить, что ли, Василия Яковлевича – что тот думает о деле гувернантки? Но тот, скорее всего, ничего не знает. Спешить не стану, позже наведу справки – нет ли у нашей полиции компромата на госпожу Зуеву? Конечно, в данной ситуации я заранее на стороне оболганной женщины, но все может быть.
– Как батюшка и матушка? – задал Абрютин дежурный вопрос.
– Все хорошо, все здоровы.
– Не скучают по вам?
– Как не скучают? Скучают. Предлагали в Новгород перебраться, но я отказался.
Предложение перебраться в Новгород – чистейшая правда. Отцу после переезда на новое место службы положена казенная квартира. А как быть с домом, с усадьбой? Дом этот прадед строил. Понятно, что слуги станут поддерживать порядок и сами родители будут время от времени наезжать, но все равно это не то. Вот если бы любимый сынок после свадьбы переселился сюда с молодой женой – было бы прекрасно! Перевестись в Новгород с моей репутацией и орденом на должность судебного следователя – без проблем. Когда (это слово батюшки, я бы сказал – «если») получу диплом юриста – то из следователей по важным делам сразу перемещусь на пост помощника прокурора. Это и посолиднее, да и «потолок» у этой должности выше. В помощниках дорасту до коллежского советника, а в прокуроры – так уже и статский.
Но это дела семейные. И не стану говорить, что теперь я не сынок вице-губернатора, а сынок товарища министра.
Вкратце пересказал эпизод, случившийся со мной по милости коллежского регистратора из полиции села Чудово. Сейчас-то вспомнить смешно, как меня арестовывали, но тогда было не до смеха.
Василия Яковлевич смеяться не стал, только крякнул.
– Есть же дураки на белом свете.
– Лучше расскажите, как у вас дела? Как там ваши архаровцы?
– Что может случиться за три недели? – хмыкнул Абрютин. Потом поморщился: – Жалею, что Егорушкина в помощники пристава выдвинул. Нельзя его в приставы ставить.
– Опять женщина? – догадался я.
– Ага, – вздохнул надворный советник. – Закрутил у нас Фрол очередной роман с бабой замужней, вроде – все тишком да ладком. Если муж в отъезде – он к ней шастал, а коли муж дома, в лавке, так она к нему. А позавчера муж с дружками Фрола поймал. Егорушкин парень здоровый, но тех трое было. Лежит сейчас, стонет, два ребра сломаны, морда разбита. Федышинский его смотрел – говорит, серьезных повреждений нет, все срастется. Отлежится недельку-другую, можно и на службу.
Спрашивать не стану – станет ли Фрол подавать жалобу, понятно, что не станет. И все друзья Егорушкина, включая меня (ну да, друг, а как иначе?), разбираться с купчиной не пойдут. Живым оставили – уже хорошо. Если бы убили, я бы дело открыл, всех бы в окружную тюрьму определил. Но в суде бы рассматривали дело не об убийстве помощника пристава при исполнении служебных обязанностей, а убийство из ревности. И купцу отвалили бы год, не больше, а то и вообще признали невиновным. Это уж как адвокат сумеет настроить присяжных. А присяжные, в подавляющем большинстве, сами мужья.
И ситуация сейчас аховая. Две недели Фрол на службу не выйдет, это прогулы. Будь на месте Абрютина кто другой, уволил бы Егорушкина.
– Дурак Фрол, но парень хороший, – вздохнул я. – А дураков всегда жальчее, чем умных. Может, его в урядники перевести? Все-таки будет в деревне, там баб поменьше.
– Всё то же самое и будет, – отмахнулся исправник. – Фрол, как та свинья – всегда грязи найдет. А мужики такого урядника и пришибить могут. Еще бы ладно – на одной бабе остановился, у которой муж стерпит. А он… Думал – похлопотать, чтобы в тюремный замок перевели. А там женское отделение. Не удержится. А за связь с арестанткой можно загреметь далеко и надолго…
Сообщений о преступлениях и происшествиях было немного. Всего два.
Рождество, что ли, праздновал? И где он утонуть-то умудрился? Бабы в праздники белье не полощут, все проруби прихватило льдом.
Абрютин пододвинул мне другой лист бумаги – рапорт урядника Нелазской волости. О, это к Литтенбранту, если что.
Не бедная крестьянка! И перла на себя двадцать килограмм почти тридцать верст? Есть женщины в русских селеньях.
Леночки в окне нет, значит, идет урок.
– Учится ваша, еще десять минут подождите, – сообщил служитель. Посмотрев на меня, улыбнулся: – Барышня вас уже третий день караулит, все глаза проглядела, а вас все нет и нет.
Я только виновато повел плечами. Нет у нас единого расписания занятий. В Новгороде еще праздники, а в Череповецкой Мариинской гимназии уже учатся. Возможно, сократили зимние каникулы из-за того, что ушли на них раньше из-за карантина. Любопытно, а как оповестили гимназисток? Нет ведь ни телефонов, ни групп вконтакте.
– О, господин Чернавский, где же вы пропадаете? Елена уже вся извелась. Учителя жалуются на ее рассеянность, а преподаватель арифметики собирался двойку поставить.