Евгений Шалашов – Десятый самозванец (страница 10)

Углядев просвет между навесами, Тимофей понял, что это и есть путь к приказным избам и пошел, едва ли не задевая локтями столбы. Где-то, почти на середине, его остановила чья-то рука.

– Слышь, мужик, – раздался негромкий шёпот. – Постой…

Акундинов невольно сбавил шаг а потом, вовсе остановился. Да и как не остановиться, если тебя ухватили прямо за полу кафтана? Из-за столба, подпиравшего кровлю, вылез тороватый мужичонка, в прожженных штанах и кожаном фартуке на голое тело:

– Сколько несешь-то? – спросил мужик.

На дьяка мужик явно не походил. Поэтому, смерив незнакомца взглядом, Тимоха буркнул:

– Сколько надо, столько и несу.

– Давай, по пять процентов с рубля, но… – поднял многозначительно палец мужик. – Без записи и, мимо боярина…

– Это, как? – заинтересовался Тимофей, который обычно видел копеечки только в готовом виде, когда получал свое жалованье у казначея. Что значили проценты с рубля, он не особо-то понимал.

– Да, просто, – объяснил мужик. – У тебя, сколько талеров-то с собой?

– Восемьдесят штук.

– Ну, вот. Только, давай-ка с дороги-то сойдем, – предложил мужик, увлекая его в сторону, за собой.

Прошли подальше и встали около каких-то барабанов, которые крутили две лошади, а мастеровой продолжил:

– Так, если у тебя восемьдесят талеров, а из каждого, считай, выйдет по шестьдесят четыре копейки. Сколько, всего-то выйдет?

Тимофей, считавший в уме не очень-то хорошо, задумался, но бывалый мастер уже выдал результат:

– Вот, будет, пять тыщ сто двадцать копеек. Пятьдесят один рупь, с двадцатью копейками. Стал быть, в казну тебе положено отдать по десять копеек с рубля, пятьсот двенадцать копеек. Смекаешь?

– Ну?

– Оглоблю, гну, – злым шепотом сказал мастеровой. – Значит, тебе останется, сорок шесть рублев с осьмью копейками.

– Это что, я столько должен в казну отдать? Ну, ни хрена себе! – удивился Тимофей. – Я думал – ну, рубль, ну – два, от силы. Мое ж серебро-то!

– Ты че, парень? – присвистнул «денежник». – Тебе что, за бесплатно деньги-то чеканить будут?

– Ну, вы даете! – удивленно потряс головой Акундинов. – Десять копеек с рубля? Да таких процентов-то даже жиды не берут…

– Дак то – жиды, – рассудительно разъяснил мастер. – А то – приказ Больших денег. Ты че, думаешь, десять-то копеек нам идет? Ха! Держи портки шире! Нам-то идет с одного пуда выделки три рубля на всех. А всех-то нас, ой, как много. Да дьяк наш, скотина, да староста, большую-то часть себе забирают. Нам, мастерам, достанется хорошо, если рупь. Вот, крутиться приходиться.

Акундинов, сочувственно покивал, хотя и не понимал – много это, или, мало? И вообще, сколько пудов в день «разделывают» мастера?

– Ну, согласен? – настойчиво теребил его мужик. – Ежели, мимо казны, то ты отдаешь мне по пять копеек с рубля, а все остальное – тебе. Ну, как, по рукам?

– Значит, сколько мне достанется? – хмурился Тимофей, силясь сосчитать мудреные выкладки.

– Тебе, достанется, – прикинул мастеровой, – не сорок шесть рублев, а сорок восемь, с лишним. Два рубля с копеечками выиграешь. Понял?

– А не обманешь? – подозрительно покосился на него Тимофей.

– Я что, дурак, что ли? – оскалил зубы мастер. – Ты же, хай, тогда поднимешь. А хай, поднимешь, так, кто же со мной потом дело-то будет иметь? Не, у нас все по честному! Да и, сделаем просто – баш на баш. Я тебе – копейки, а ты мне – талеры.

– По рукам, – согласился Тимоха, которого сразил последний довод чеканщика.

Видимо, мастера имели запас копеек, потому что, очень скоро мужик принес мешочек, в котором лежали блестящие, как свежая рыбья чешуя, копеечки с именем государя всадником, колющим дракона. Иначе, пришлось бы сидеть и ждать, пока твои ефимки не расплавят, да не вытянут из них проволоку, пропуская ее через разные отверстия и наматывая на барабан, а уже потом, мастер-чеканщик, орудуя молотком, не «набьет» из проволоки серебряных чешуек. Но, по правде говоря, Акундинов замучился, пока пересчитал четыре тысячи восемьсот с лишним копеек, матерясь и горько жалея о том, что в Русском царстве-государстве не придумали еще такой же монеты, вроде немецких талеров или французских ливров, что бы не возиться со скользкими и мелкими «копейными» денгами[5].

Довольный сделкой, Тимофей возвращался той же дорогой. Потянув на себя дверь, ведущую в караулку и, оказавшись перед выходом, он был остановлен стрельцом.

– Ну, все изладил? – опять зевнул тот. – Предъяви бирку, да и ступай себе с Богом, трать копеечки.

– Какую бирку? – удивился Акундинов.

– Как, какую? – весело переспросил стрелец. – Такую, в которой сказано, что ты подать в казну уплатил. Ну и, печать на ней должна стоять. Ну, так, где бирка-то? Поищи, повнимательнее… – доброжелательно присоветовал он. – Посмотри, может, в мешок положил, вместе с копеечками?

«От ведь, сволочь! – так и обмер Тимоха, поминая «доброго» мастера недобрыми словами. А ведь знал же, сын сучий-ползучий!»

– Так чего, – перестал улыбаться стрелец. – Есть, бирка-то, али нет? Ну, тогда мужик, не обижайся! Елферий, – позвал стрелец. – Высунься. Тута у нас мужик без бирки. Сколько он в казну-то должен уплотить?

Из дверцы высунулась мордочка приказного. Елферий прищурился, разглядывая стоявшего перед ним мужика:

– Было у него восемьдесят талеров. Значит – должен уплатить … пятьсот двенадцать копеек. – Протянув Тимохе кожаный мешочек, наподобие того, что он видел у денежников, сказал: – Вот, сюда и ссыпай. А я – перепроверю…

– Так, что давай, отсчитывай, – уже добродушно сказал стрелец. – Не дрейфь, мужик. Не ты первый, не ты последний, что казну-то пытаются оммануть.

Тимоха, повесив голову, стал отсчитывать непослушными пальцами все пять сотен с двумя на десять копеек…

– Ну, мужик, да не переживай так, – утешал его стрелец. – Нонче-то еще ладно. А вот, в прошлые-то лета за такое, у тебя бы всю казну отобрали. Да и самого – на правеж бы поставили, что бы казну не омманывал! А сейчас – только то, что казне причитается, заберем.

– Да уж, казне причитается – казна и заберет! – в сердцах бросил Акундинов, опять сбившись со счета и принимаясь по-новой…

– Так, а кого ты винить-то должен? – негромко, но с оттенком угрозы в голосе, сказал Елферий, ставший вдруг как-то выше и значимей. – Тебе ведь, как человеку говорено было – ступай к подьячему, а он тебе все обскажет… Было, говорено-то? Было. Ну, а ты, голубчик, что захотел? И – рыбку съесть и, в лодку сесть? Нет, милый, так нельзя! А иначе, мы все царство-государство профукаем…

– Слышь, мужик, а тебя кто омманул-то? – поинтересовался стрелец.

– Да я, вроде бы, не запомнил, – пожал плечами Тимофей, пытаясь вспомнить мастерового. – Штаны, да фартук… Рожа у него хитрая, да наглая.

– Ну, – хохотнул стрелец. – Они все так ходят. Жарко там. А был бы не хитрый, так не стал бы тебя так подводить…

– Такой, говорливый, – напряг Акундинов память. – Считать умеет хорошо. И, в веснушках он…

– А, – протянул вдруг Елферий, догадавшись, – так это, Серега Пономарев. Он ведь, сукин кот, раньше в Разбойном приказе служил. А за то, что взятку от конокрадов брал, сюда и попал, как на каторжные работы. От, ведь, шельма, а?

– А что, тут еще и каторга? – оторопел Тимоха, и, поняв, что опять сбился, выругался…

– Еще – пятнадцать… – сказал Елферий.

– Что, пятнадцать? – не понял Тимофей.

– Еще пятнадцать копеек осталось, – подсказал приказной. – И, осторожнее, одна у тебя выпала, да под стол закатилась. Потеряется, а нас потом виноватить будешь. Не, нам чужого не надо!

– Ты, мужик, не боись, – вмешался стрелец. – Елферий у нас, хоть и плохо видит, да любую копеечку сосчитает, где бы она не была. Деньги – сквозь мешок углядит, да сочтет!

– А насчет каторги, так у нас тут каторга и есть, – добавил Елферий. – Работает народец с утра и до ночи, без выходных дней. Ну, кормят, правда, хорошо, да жалованье идет. А так, со двора никого почти не выпускают…

– Что, так цельными днями и работают? – поразился Тимофей.

– Да нет, по праздникам, например, отдыхать дают. Да и в город сходить – в церкву там, да в лавки – тоже отпускают. Токмо, раздевают догола, да всех и обсматривают. Знают ведь, чертяки, что проверять будут, а все одно – тащат и тащат!

– И утаскивают? – полюбопытствовал Акундинов.

– Ну, не без этого, – покивал Елферей. – Тута у нас, ежели, посчитать, то с десяток мастеров всего и есть, что под судом да на правеже не были. Ну, а остальные…

– Елферий, а как, на этот-то раз Пономарев копейки тащить надумает? Как считаешь? – поинтересовался стрелец, а потом, обернувшись к Тимофею, засмеялся: – Он, в прошлый раз, в мешок сложил, а мешок – через забор выбросил. Ну, не знал, что у нас там кобели ходят…. А кобели-то те, они на запах серебра натасканы. Ну, почти как Елферий, копеечки-то чуют.

– Ты ври, да не завирайся, – беззлобно осадил приказной стрельца. – А Сергунька-то, что-нибудь да придумает.

– Проглотить можно, – грустно предположил Акундинов, смирившийся с утратой «чешуек»..

– Проглотить… – задумался стрелец. – Как, думаешь, Елферий, можно проглотить?

– А, что… – прикинул тот. – Это ж, всего-то с фунт будет. Проглотит! Только, как он их доставать-то оттуда будет?

– Как-как, – хохотнул стрелец. – Известно, как… Каком!

– Ну, так отпустят-то его только на день, – покачал головой Елферий. – За день-то копеечки, ну, никак, выйти не успеют…