Евгений Сергеев – Военная разведка России в борьбе против Японии. 1904-1905 гг. (страница 2)

Пожалуй, уникальной среди книг и брошюр данного типа является небольшая по объему публикация впечатлений англичанина У. Гринера, проехавшего в канун войны всю Россию с запада на восток и находившегося несколько недель в Порт-Артуре. Автор воспоминаний не скрывает, какую миссию он осуществлял под «крышей» корреспондента лондонской «Таймс». Следует отметить, что У. Гринер отдавал должное организаторам обороны российской морской крепости и офицерам военной разведки[8].

Поскольку данные лица были менее связаны рамками цензуры, информация, которая содержалась в их работах, несомненно, представляет для исследователя большой интерес.

К числу очевидных просчетов российской военной разведки отечественные, а также зарубежные авторы относили поверхностное, искаженное представление о потенциале вероятного противника, отсутствие продуманного плана организации разведывательного цикла, т. е. сбора информации, ее анализа и подготовки оперативных сводок, слабую координацию усилий различных ведомств и штабов, ограниченность сети тайной агентуры, преувеличение роли кавалерийских отрядов и групп для отслеживания перемещений противника, недостаточное использование технических средств наблюдения за его позициями.

В ряде обобщающих работ по истории конфликта, опубликованных до 1914 г., сюжеты, связанные с организацией военной разведки, освещались далеко не в полном объеме. Отметим только фундаментальный труд А. Н. Куропаткина «Записки о Русско-японской войне», на страницах которого автор достаточно подробно изложил причины поражения войск под своим командованием[9].

Своеобразный итог размышлений на тему становления военно-разведывательной службы в позднеимперской России подвели две работы: одна – профессора академии Генерального штаба, занимавшего в 1904–1905 гг. должность помощника старшего адъютанта штаба 2-й Маньчжурской армии, генерал-майора П. Ф. Рябикова, а другая – видного руководителя уже советской разведки К. К. Звонарева (Звайгзне)[10].

Однако если у первого из названных специалистов отмечаются как упомянутые отрицательные моменты, так и положительные тенденции в становлении военной разведки, например, при разделении «добывающих» и «обрабатывающих» функций, появлении методики верификации сведений, поступавших от лазутчиков, изменении структуры разведывательных сводок, предназначенных для командования и войск, то у второго наряду с использованием богатого фактического материала преобладает нелицеприятная, порой огульная критика всей деятельности специальных органов в центре и на местах, а некоторые утверждения просто ошибочны. Это касается, скажем, оценки донесений российских военных атташе до и во время войны, рекогносцировок местности топографами, агентурной работы штабов и военных комиссаров[11].

Апофеозом негативного отношения советского эксперта к своим предшественникам, многое из опыта которых он сам впоследствии использовал, явилась фраза, звучащая как обвинительный вердикт:

«Итак, можно сказать, что русская армия начала и кончила войну с Японией без разведки, без знания своего противника»[12].

В реальности, как будет показано ниже, столь категоричное суждение не выдерживает проверки источниками, нуждаясь в серьезной корректировке.

Драматические события Первой мировой, а затем и Гражданской войн надолго вытеснили из поля зрения исследователей сюжеты 1904–1905 гг. Некоторый всплеск интереса к деятельности специальных служб, хотя главным образом по вопросам контрразведывательных операций против иностранных шпионов, наблюдался лишь накануне и в период Второй мировой войны, когда практическая сторона их организации имела решающее значение[13].

Авторы нескольких монографий, опубликованных на протяжении 1930–1980-х гг. в Советском Союзе и за его пределами, уделяли главное внимание описанию общего хода войны, почти не затрагивая интересующей нас тематики, либо ограничиваясь ссылками на мнения уже названных исследователей. Основная причина игнорирования ими деятельности военной разведки заключалась в недоступности многих архивных фондов[14].

Открытие российских хранилищ в начале 1990-х гг. вызвало бурный рост интереса к освещению становления отечественных специальных служб. За последнее десятилетие написаны статьи, изданы монографии и защищены диссертации, в которых рассматриваются отдельные стороны формирования и эволюции военно-разведывательных структур Российской империи накануне и в годы противоборства с Японией. Из заслуживающих внимания работ отечественных специалистов назовем исследования И. В. Деревянко, А. Ю. Шелухина, И. С. Макарова, М. Алексеева, И. Н. Кравцева, В. В. Глушкова и А. А. Шаравина[15]. Свою лепту в изучение указанной тематики внесли авторы первого тома «Очерков истории российской внешней разведки» под редакцией академика Е. М. Примакова[16]. Деятельность военных агентов накануне и в период маньчжурской кампании освещена В. Петровым, П. Э. Подалко, Е. В. Добычиной и В. Кашириным[17].

Среди зарубежных авторов выделяются работы современного американского военного историка Брюса Меннинга и особенно профессора университета Брокса в Торонто Дэвида Схиммельпеннинка ван дер Ойе.

Капитальный труд первого ученого, посвященный эволюции царской армии, начиная с эпохи милютинских реформ вплоть до 1914 г., содержит главу о различных аспектах Русско-японской войны, и разведки в том числе. Критикуя, частью заслуженно, а частью не совсем корректно, организацию военно-разведывательной деятельности в России накануне и в ходе маньчжурской кампании, профессор Меннинг приходит к однозначному выводу о том, что А. Н. Куропаткин «был плохо обеспечен в области тактической разведки»[18].

Главным итогом научных штудий Д. Схиммельпеннинка следует считать чрезвычайно сжатое, а потому излишне схематичное изображение основных направлений и методов организации военно-разведывательной службы на дальневосточном фронте в период боевых действий[19]. Введение в оборот новых источников не смогло поколебать точку зрения исследователя, сформулированную им еще в середине 1990-х гг. На страницах одной из последних статей он вновь стремится убедить читателя в том, что «на стратегическом уровне Россия вступила в войну, не зная практически ничего о возможностях противника», а также, что «с самого начала военных действий русская тактическая разведка не смогла предоставить своему командованию ясную картину намерений и возможностей» японцев[20].

Изучение работ упомянутых зарубежных историков показывает, что, несмотря на различия в нюансах, как Б. Меннинг, так и Д. Схиммельпеннинк испытали сильное воздействие «критических стрел» К. К. Звонарева, выпущенных им в адрес царской военной разведки. Отсюда традиционный для советской и зарубежной историографии акцент на провалах российских разведчиков, обвинения их в неподготовленности, некомпетентности, пассивности и других «грехах», хотя основная причина «катастрофы разведки» усматривалась, например Д. Схиммельпеннинком, все же в «слепой самонадеянности генералитета» и «переоценке им собственных возможностей»[21].

Представленный краткий обзор исследовательской литературы был бы неполным без упоминания работ японского профессора Чихару Инаба. К сожалению, нам оказалась доступной его единственная статья, опубликованная в переводе на русский язык и посвященная малоизвестным фактам использования военной разведкой России телеграфа для перехвата и дешифровки секретной корреспонденции противника накануне и в годы войны[22].

При всех несомненных достоинствах перечисленных исследований их авторы либо рассматривали отдельные сюжеты функционирования разведывательных структур на фоне событий 1904–1905 гг., либо освещали этот процесс в контексте более широкой проблематики[23]. Однако до настоящего времени отсутствовал комплексный анализ подготовки разведывательных органов Российской империи к войне, истории их организации и эволюции на протяжении маньчжурской кампании. Не получил должного освещения опыт, полученный разведкой в борьбе против Японии и оказавший значительное влияние на превращение разведывательной службы в особый институт вооруженных сил нашей страны.

Поэтому цель автора настоящей монографии состояла в попытке заполнения указанного пробела на основе расширения источниковой базы через привлечение значительного пласта ранее неизвестных архивных материалов или нового прочтения хотя и опубликованных, но мало используемых специалистами документов.

Основу корпуса источников составили фонды штабов различного уровня, округов и комиссариатов, материалы личных собраний участников и очевидцев, а также коллекции Военно-Ученого архива (ВУА), которые хранятся в Российском государственном военно-историческом архиве (РГВИА).

Кроме того, были привлечены документы другого федерального хранилища – Российского государственного архива Военно-Морского флота (РГА ВМФ). Мы имеем в виду фонды Главного Морского штаба и наместника царя на Дальнем Востоке – адмирала Е. И. Алексеева.

Большая часть использованных материалов представляет собой служебную переписку офицеров Главного и Генерального штабов: рапорты и донесения, доклады и записки, аналитические обзоры и предложения по конкретным вопросам. Ценным дополнением к указанным документам служат карты, схемы, фотографии и рисунки, позволяющие получить более объемное, визуальное представление о событиях на Маньчжурском фронте, а также отследить на местности динамику изменения ситуации в прифронтовой полосе, на флангах и в тылу действующих армий[24].