Евгений Щепетнов – 1972. Возвращение (страница 22)
А потом мы снова пили и ели, наверстывая упущенное, а когда поели и выпили, я попросил спеть Золотухина. Мне всегда нравилось, как он поет – сильный, чистый голос. Особенно – когда он пел в «Бумбараше». Я и попросил его спеть песню «Ходят кони». Обожаю ее. И всегда в горле становится ком, когда я слышу про коня, который бросился в пучину с обрыва. Сам не знаю – почему. Вот грустно, да и все тут!
Аккомпанировала ему Ольга – уверенно, красиво перебирала струны. Золотухин спел с десяток песен – и песни Бумбараша, и песню про счастье из «Иван Васильевич меняет профессию» – фильм выйдет только в 1973 году, но песня для него уже написана, и Золотухин загадочно пояснил, что это песня из одного нового фильма, который мы скоро увидим и который будет просто бомбой! И кстати – совсем даже не ошибся. Точно, бомба! Его потом смотрели много, много лет!
Наконец, и Золотухин выдохся. И мы снова принялись жевать, выпивать и разговаривать за жизнь. О чем говорили? Да обо всем на свете и ни о чем. О театре, о кино и телевидении, о том, как надо все менять, потому что все устарело и мешает двигаться дальше. О том, какие перемены ждут страну в связи с приходом новых руководителей. И как ни странно – все были воодушевлены переменами и говорили, что в стране повеял свежий ветер. И что если так пойдет дальше – все будет хорошо. Что именно хорошо – никто не знал. У каждого наверное все-таки было свое «хорошо».
Меня расспрашивали о жизни в Америке, пришлось в который уже раз рассказать о своих приключениях – и о бое с Мохаммедом Али, и о фэбээровцах, которые нас преследовали. И вообще – о жизни ТАМ. Советские люди этого времени ничего не знают о тамошней жизни, питаясь информацией из советских газет. А в них – понятно какая информация. Это в 2018 году есть интернет, и каждый умный человек может при желании отделить зерна от плевел, разобраться, где правда в сообщаемой ему информации, а где ложь. Границы интернета открыты – общайся с людьми из-за рубежа, разговаривай, сравнивай. Но здесь, в этом времени, за «железным занавесом» – все гораздо сложнее.
Впрочем, ничего особо нового о Штатах я им не рассказал. Нет там ни молочных рек, ни кисельных берегов. Рассказал с позволения Ольги о ее отце, который в Ленинграде был преуспевающим ювелиром, коллекционером, а там едва-едва сводит концы с концами. И о том, что никто никого нигде не ждет. Места под солнцем все заняты, и чтобы воспользоваться лучами светила частенько людям приходится сбрасывать кого-то вниз, во тьму. Впрочем – как и здесь. Как и везде.
Поговорили и о политике – примерно рассказал, каких шагов жду от нового руководства страны, начиная с национального вопроса, заканчивая частной собственностью на средства производства. И что считаю плановое ведение хозяйства правильным, но при этом ни в коем случае нельзя заниматься уравниловкой и убивать в людях желание зарабатывать. Бездельник, бездарь должен нищенствовать, а хороший работник получать хорошее вознаграждение. Вроде бы и аксиома. Банальность для человека двухтысячных, но для хроноаборигенов спорная истина, которая требует обязательного бурного обсуждения на тему: «Кого считать бездельником?!»
Само собой – зашел разговор о Бродском, которого некогда осудили за «тунеядство», и я резко высказался об идиотизме тогдашней власти, которая вместо того, чтобы приблизить к себе поэта – настоящего поэта! – делала все, чтобы выжить его из страны. И выразил уверенность, что теперешняя власть понимает все происшедшее гораздо лучше, и мало того, что реабилитирует поэта, но и возвысит его, чем поднимет свой авторитет в международном сообществе. На что мои собеседники (кроме Махрова!) выразили свои осторожные сомнения. Но я даже поспорил с Богословским на тысячу рублей, что если власть окажется настолько глупой, что продолжит гонения на Бродского – я выплачу композитору тысячу рублей. Если власть окажется умной, возвысит, извинится перед поэтом – должен будет мне он. Разбила наши руки Раневская, не преминувшая сказать, что тот, кто спорит, тот говна не стоит. Однако приняла в нашем споре живое участие.
А потом Богословский предложил послушать нас с Ольгой, сказав, что мы тоже чего-то там поем, и приготовили всем свой подарок. Я ответил, что певец из меня как из дерьма пуля, до Лемешева мне как до Москвы от Питера на карачках, но вот Ольга поет неплохо, потому я написал песенки именно под ее голос. А песни эти в основном баллады, сказочные, и не очень. Я ведь фантаст-сказочник, а потому и песни эти соответствующие. Потому прошу не удивляться.
И первое, что исполнила Ольга, была песня группы «Флер» – «Шелкопряд». Я слышал, как эту песню исполняет девушка, аккомпанирующая себе на гитаре, и мне было легко запомнить, как это делалось. Ну а слова…я ведь помню все, что я когда-то слышал! Я ничего не забываю. А песню эту я люблю. Классная песня, точно! Считаю ее одним из лучших хитов последних лет.
Кстати, она можно сказать – советская песня! Ведь каждый советский человек – маленький шелкопряд, который сидя на большом дереве, прядет свою нить. Эта песня прошла бы все рогатки цензуры просто со свистом!
Это ведь на самом деле классно. Это не бессмысленные, псевдомногозначительные тексты песен «Крематория», и не дурацкие попсовые «пестни» «поющих трусов». Это настоящая, крутая поэзия. И это настоящая Песня. И те, кто сейчас сидел рядом со мной, это понимали. И когда отзвучал последний аккорд, Раневская, которая слушала песню с широко раскрытыми глазами, недоверчиво помотала головой, и сказала:
– Мой мальчик…да ты же гений! Я чуть не расплакалась! Ты меня просто довел до слез!
А Богословский выругался и погрозил мне пальцем:
– Если вы с Ольгой не запишете эту песню, не споете ее для народа – я вас прокляну! Думаете так много хороших песен?! Да у меня из ушей течет кровь, когда я слышу всякую чушь, которую исполняют наши ансамбли! А тут…такая красота!
– Это здорово! – покивали Высоцкий и Золотухин – На самом деле здорово! И стихи классные!
– Миш, давай еще чего-нибудь – попросил Махров – Я же тебя знаю, у тебя в загашнике куча песен! Уверен! Ты же хитрый…
Следующей песней была забавная песенка, которая пришлась мне по душе, когда я ее услышал в сети. И само собой – запомнил. «Песня ведьм» Забродиной.
После первых же аккордов Богословский бросился к пианино, сходу подхватил мелодию, и теперь они играли вдвоем – Ольга и великий композитор. И было это классно.
А потом…потом были песни «Мельницы» – «Дороги». «Дорогой сна». «Господин горных дорог». Ольга читала с листа, запомнить такое количество текста за сутки она не могла.
После «Мельницы» настала очередь Земфиры. На песню «Хочешь…» – гости вначале улыбались. А потом загрустили… У каждого из них в жизни была любовь, и по большей части эта самая любовь закончилась плохо. Грустно. А песня классная. Мне она всегда нравилась. Потом была «Бесконечность». И еще песни.
– Вот, как бы так… – усмехнулся я, глядя на застывших гостей – такие вот песенки.
– Песенки! – фыркнул Богословский – ты называешь ЭТО песенками?! Господи, Миша, да ты сейчас заткнул за пояс всю современную эстраду! Миша, это все надо оформить и зарегистрировать! А вам, Оленька, нужно выступать на сцене! Вы талант! Песни Миши и ваш голос – успех вам обеспечен! Вы добьетесь высот! Уверен в этом!
– Я чувствую себя…щенком – потерянно сказал Высоцкий, задумчиво набулькал бокал виски и медленно его выцедил. Закусил бутербродом с колбасой и снова себе налил – Это высший класс, Михаил! А есть у тебя что-то мужским голосом? Мужское?
Я подумал, и решился. Почему бы и нет? Действительно – тут Лещенко не надо. Нашел нужные листы и подал их Ольге. Она заиграла, и я начал: