Евгений Щепетнов – 1972. Возвращение (страница 21)

– Не пришлось. Я на месте-то без году неделя, еще не успел.

– Ну вот и посмотришь на них. А они на тебя. Сиди, я сам встречу.

Я подошел к выходной двери, открыл, толкнул створку. Первым появился Богословский.

– А вот и мы! Сюрприииз! Вы нас не ждали, а мы приперлися! – захохотал композитор – Смотри, кто к тебе в гости пришел!

Я посмотрел, и брови мои сами собой поползли вверх. Ну да – Раневская, Уланова, Богословский…но за их спинами…

– Мишенька! – это Раневская – Я взяла на себя смелость пригласить этих двух хороших ребят! Они в гости пришли, мне пели песни, а я и говорю – пошли в гости к Мишеньке! Они и согласились! Надеюсь, не прогонишь нас?

Глаза такие хитрые, и блестят. Похоже, что выпила старушка, и крепко. Говорили, что она любит это дело, но…меру знает. Чтобы валялась пьяная, или что-то подобное – никогда. Старая школа!

Богословский вошел, нагруженный какими-то пакетами, следом Раневская, Уланова – в руках Улановой что-то сдобно пахнущее корицей – видимо обещанный яблочный пирог. Его тут же перехватила подбежавшая Ольга. А следом за Улановой…

– Привет! Я Володя – рука крепкая, жесткая, лицо…лицо до боли знакомое. Такое знакомое, что даже дыхание перехватывает. Для меня это так, как если бы руку протянул фараон Эхнатон.

– Михаил – жму руку Высоцкого – очень рад!

– Я с гитарой, так что отработаю! – улыбается.

– Никаких отработок! – улыбаюсь и я – Только для души! Если не хочешь – не пой. И не играй. Просто посидим и поговорим. Хорошо? Ах да, прошу прощения…ничего, что я на ты? По-свойски.

– Отлично. По-свойски! – улыбается – А это мой друг Валера.

– Золотухин! – представляется второй.

Жму руку и про себя почему-то удивляюсь – господи, какие молодые, здоровые, красивые! И все у них впереди! Все впереди…

Глава 4

Чего-чего, а посуды у меня просто куча! В небольшой кладовке обнаружились целые коробки чашек, блюд, ложек и вилок — не разобранные, прямо с завода. Так что поставить дополнительные приборы (два) – никакой проблемы не вызвало.

Все дружно уселись за стол, дружно налили фужеры и рюмки, и так же дружно выпили. Странно, но ощущение было такое, будто я знаю всех этих людей много, очень много лет. Неловкость, неизбежно возникшая после первых минут знакомства прошла так же быстро, как и возникла. Люди здесь собрались достаточно коммуникабельные, так что не было никого, кто бы своим угрюмым видом портил застолье.

Я включил телевизор, по которому шла какая-то юмористическая передача, его никто не смотрел, но телевизор давал что-то вроде фона, заполняя паузу в застольных разговорах.

Витийствовал Богословский, как всегда чувствовавший себя как рыба в воде, хохотала Раневская, отпускавшая свои соленые шуточки, тихо улыбалась Уланова, пощипывавшая фрукты и маленькими глотками отпивавшая из бокала ледяное шампанское. Высоцкий и Золотухин что-то обсуждали с Махровым, а Ольга и Люба пустились в разговор о рецептах пирожных, которые нельзя пересушить, и нельзя не допечь, иначе они будут сырыми. А я смотрел на эту разношерстную компанию, волей Провидения собравшуюся у меня за столом, и улыбался. Мне было на самом деле интересно — что это за люди, о которых я только читал, видел в кино или на телеэкране. Мне, обычному вояке, провинциалу и мужлану забраться на самый верх театральной и музыкальной тусовки — это казалось просто невероятным! Но вот они, небожители – сидят за моим столом, пьют и курят (Пришлось разрешить, хоть и терпеть не могу курение в доме. Раневская смолит, Высоцкий…)

Из размышлений меня вырвал голос Улановой, которая смотрела на меня умно-понимающе, будто просвечивала насквозь своим мягким, но таким пронзительным взглядом:

– Товарищи, у нас хозяин скучает! А давайте-ка его загрузим делом, чтобы некогда было скучать! Открою вам тайну – Михаил пригласил меня сегодня, чтобы показать, с каким танцем он со своей замечательной подругой выиграл танцевальный конкурс в ночном клубе города Вашингтон. Так как танцы некоторым образом мой профиль, я очень заинтересовалась этим случаем, и попросила Михаила показать, что же они с Олей там станцевали. Попросим Мишу и Олю нам показать этот танец?

– Просим! Просим! — тут же закричали Махров, его жена, Высоцкий с Золотухиным, Раневская — в общем, все, кто был сейчас за столом. А Богословский, верный своему правилу, тут же попытался всех разыграть:

— А я сейчас угадаю, какую же мелодию использовала эта парочка! Потому что я экстрасенс, чтобы вы знали! Ну-ка, Миша, скажи – прав я, или не прав?

Богословский заиграл, остановился, и посмотрел на меня. Я изобразил испуг и восхищение:

– О боже мой! Никита! Как ты сумел догадаться?! Ты читаешь мои мысли?! Или просто вчера полтора часа вместе со мной репетировал танец?

— Тьфу на тебя! — под общий хохот заключил Богословский — Такой розыгрыш сорвал! Я тебя еще поймаю, погоди! Придумаю что-нибудь! Месть моя будет страшна! Идите, исполняйте свой буржуазный, абсолютно бездуховный и лишенный какой-либо политической составляющей танец! Который танцевать могут только лишь люди, поклоняющиеся золотому тельцу! Поклоняешься тельцу, Михаил?! Признавайся!

— Он сам золотой телец! — хохотнул слегка поддавший Махров, и я показал ему кулак -- Молчу, молчу!

Я попросил отодвинуть стол, мужчины тут же его сдвинули к стене, освобождая место, все расселись по стульям, с лицами, полными предвкушения, а мы с Ольгой вышли на середину «танцпола». Оля была слегка румяной, как всегда, когда она волнуется, и я ей незаметно подмигнул – мол, какого черта ты менжуешься? Мы в клубе выступали, перед сотнями зрителей! А тут всего семь человек! Так какого черта?! Сняли обувь, приготовились.

Богословский заиграл. И понеслось! Кстати, небольшая доза алкоголя способствует хорошему танцу. Раскрепощает и снимает запреты, скованность и неуклюжесть. Главное – с этим самым алкоголем не переборщить!

И мы не переборщили. Я чувствовал, что получается у нас хорошо, мы танцевали от души. А Богословский играл бесподобно! Так играл, что даже вчерашняя игра меркла перед его игрой! И кстати – я услышал и гитарные переборы – это Высоцкий попытался вклиниться в музыкальное сопровождение. Получалось у него не очень, но в принципе – в общем, вышло вполне недурно. Там ведь не переборы, а все-таки аккорды, то есть – бей ритмично по струнам, и все будет в порядке. Ну и Золотухин начал отбивать ритм, колотя ладонями по спинке стула, и все вместе получилось очень здорово.

Когда все закончилось, гости долго хлопали, а Богословский довольно сказал, что это готовый номер для телевидения, и что он настаивает, чтобы номер засняли на камеру! И кому как не министру культуры дать распоряжение этим заняться!

Тут кстати и раскрылось инкогнито Махрова. Откуда Богословский узнал, что Махров министр культуры – я не знаю, но явно все присутствующие были ошеломлены. А Махров немного смущен. Мы с ним заранее договорились, что я не буду афишировать его место работы.

– О! Так вы и есть наш новый министр культуры? – с интересом сказала Уланова, после того, как похвалила наш номер и заметила, что движемся мы очень даже недурно для любителей, и даже для профессионалов – Очень приятно с вами познакомиться. Надеюсь, нашу культуру ждут перемены. При Фурцевой перемен уже никто не ждал.

Тут сразу же Раневская отпустила какую-то колкость в адрес бывшей министерши, вмешался Богословский, припомнивший Фурцевой давнюю обиду, а еще – попенявший министру, что до сих пор не открыли его любимое детище – КВН.

Кстати сказать, я лично КВН не люблю, просто терпеть не могу. Но говорить об этом Богословскому не стал – зачем обижать человека? Это ведь он придумал эту передачу, которая вначале называлась «Вечер веселых вопросов», и он же был ее ведущим.

Махров пообещал разобраться с вопросом и если будет возможность – снова открыть эту передачу. Ну а я решил спасти друга от наката собеседников и перевел стрелки на Высоцкого с Золотухиным.

– Володя, скажи, а какие песни вы с Валерием пели Фаине Георгиевне? Может, и нам что-то споешь? Если есть желание, конечно! Что-то новенькое сочинил?

Новенькое он сочинил, о чем тут же нам и сообщил без всякого смущения. А потом так же без смущения взял гитару и запел. Или заговорил? Я не знаю, как это назвать. Я вырос на песнях Высоцкого. Все песни, что он пел – я слышал раньше. Все, до одной. И я мог бы сейчас воспроизвести их – каждую, слово за словом. Даже в его интонациях. Но одно дело слышать их в магнитофонной записи, и другое – от него самого, живого и здорового. Пока что – живого и здорового. Ему оставалось жить восемь лет. И последние три года в наркотическом угаре.

Я не знаю ту мразь, которая подсадила его на иглу. И никто, наверное, не знает. Говорят, что сделано это было с благими намерениями – Высоцкий пьет, запойно пьет. И чтобы вывести его из запоя по совету некого врача-нарколога ему сделали укол наркотика. Вроде как морфия. И с тех пор его жизнь покатилась вниз. Ему категорически нельзя было колоть наркотик! Он сделался наркоманом всего с одного укола.

Высоцкий пел минут сорок, или около часа – песню за песней, песню за песней. И все внимательно слушали, не прерывая и не пытаясь в это время есть и пить. Захватывало, точно. Есть в нем какая-то мощная энергия, есть некая магия, которая заставляет сопереживать, которая заставляет представлять то, о чем он поет. Пробирает до самых костей.