Евгений Саржин – Там, где дует сирокко (страница 51)

Пока они оглядывались, перед ними вырос невысокий, с животиком мужчина средних лет.

– Просто освежиться, или нужно подсоединение к Зеркалу? – спросил он не слишком дружелюбным тоном.

Замиль хмыкнула про себя, услышав характерный диалект северного прибрежного Туниса, на котором говорили некоторые из её клиентов. Посмотрим, насколько у неё получится…

– Столик с монитором, сайиди, два стула и два стакана лимонной воды, – произнесла она с улыбкой, тщательно имитируя речь тунисца, – ненадолго, может, на полчаса.

Мужчина смерил её взглядом, и Замиль с тревожным уколом в сердце подумала, что его явно что-то насторожило, то ли её выговор, то ли внешний вид.

Но потом он кивнул и махнул рукой, показывая на крайний столик на углу веранды. Замиль двинулась туда, всё так же не выпуская из руки ладонь Джайды. Притихшая малийка последовала за ней, так и не проронив ни единого слова.

Здесь всё не так уж отличалось от подобных мест в Мадине, где ей доводилось бывать: мониторы, уходящие под столы кабели, дощечка клавиатуры с цифрами и загогулинами букв. И даже табличка справа от монитора, которая строго предупреждала даже не пытаться искать в Зеркале то, что может навредить их твердыне Закона. Замиль криво усмехнулась и села за столик так, чтобы монитор оказался прямо перед ней, подтянула к себе клавиатуру.

– Так что ты хочешь там посмотреть? – Джайда уселась напротив, но говорила вполголоса, бросая время от времени взгляд за плечо. – Только пожалуйста, ничего запрещённого!

Она снизила голос до едва различимого шёпота на последних словах, но всё равно он прозвучал умоляюще.

– Ничего запрещённого, – ответила Замиль и пододвинула к себе клавиатуру.

Её пальцы привычно затанцевали, выводя на экране причудливую вязь – разрешение на вход.

– Ничего запрещённого, – подтвердила она, когда перед ней раскрылось матовое полотно с зелёными искрами стрелочек, – говорила же, посмотрю новости.

И прикоснулась пальцем, раскрывая один из проходов. И новости хлынули на неё пенной волной заголовков.

Надо всё-таки прекратить постоянно дёргаться. Тогда, в кофейне, уже ждал, что сейчас ему ткнут под ребро ствол и выведут… куда-нибудь. Оказалось, просто закупщики рыбы хотели поговорить о проблеме.

Что ж, нет худа без добра. Как и предполагалось, дураки, которые всё это затеяли, ухитрились расстроить торговлю и туризм Острова, завязанные на Магриб, за какую-то неделю. Едва ли они думали об этом, они вообще в других категориях мыслят, а разбираться в экономике для них харам. Но и по другую сторону пролива, в Сусе и Тунисе, люди задаются вопросом – что это за дерьмо происходит? Тем больше причин…

Он вчера говорил с одним старым знакомым из колледжа в Монастире, тот держит пассажирские перевозки в Ла Марсе. Доходы упали на шестьдесят процентов, а в качестве компенсации получил только горлопанов из Ордена Верных, что рассекают на автомобилях по городу и орут в мегафоны.

Это ли тот момент, которого ждал? Разговор с дружком Таонги, что отрекомендовался как Абдул-Кадер – наверняка фальшивое имя, ну да какой дурак сейчас под настоящим – оставил приятное впечатление. Тот чётко обозначил, что у него есть, настолько, насколько это было возможно сделать, не раскрывая подробностей, и сказал, чего хочет. Денег, чего же ещё.

Деньги могут обеспечить магрибские друзья, но дальше… Насколько всё-таки важные у них есть данные? Получится ли утопить ублюдков из Мадины?

Размышляя так, он осторожно поглаживал руками корпус наладонника. Если они переоценили важность своего компромата, если шейхи из Мадины стоят на ногах крепче, чем кажется, ответный удар последует немедля. Они станут искать источник разглашения. И придут… к нему?

Решившись, он потянулся к ящику стола, отодвинул его, взял сигаретную пачку, потянул за краешек и вытащил маленький съёмный диск. Второй номер. Ну, а чем он хуже остальных? Это всё-таки должно подстраховать (мелькнула мысль, что и у Гуляма была вторая, а может, и третья карта с фальшивым номером, но его это не спасло).

Несколькими привычными движениями он вставил диск в отверстие наладонника, и экран мигнул. Теперь и имя его, и номер в Зеркале не определить – по крайней мере, хочется на это надеяться.

Осторожно ударяя ногтем по экрану, вывел имя «Амин», написанное по-французски, открыл окошко разговора и, поколебавшись пару секунд, принялся писать.

Таки с Таонгой что-то не так, сейчас Салах был почти уверен в этом. Тогда, в Марсале, она кинулась в бегство с ними, до дрожи напуганная перспективой столкнуться если не со Стражей Зеркала, то с личными ассасинами шейхов. Но сейчас она хитрит и что-то скрывает. Всплывали в голове картинки – её поведение на этом островке, как его, Фавиньяне. И в море. Всему этому есть объяснение и, наверное, даже простое – несмотря ни на что та нашла способ поддерживать связь через Зеркало с… а вот с кем?

Салах неторопливо шагал по залитой пронзительно-ярким светом улочке, даже не морщась от раскалённых солнечных брызг, и несмотря на жару чувствовал удивительное умиротворение. Для детей Африки нет лучшего края на свете, чем, собственно, Африка. С тех пор, как он сошёл на землю Магриба, ему даже дышаться стало как-то по-другому. Конечно, Хергла, где они остановились – небольшой прибрежный городок, поглощённый разросшимся гигантом-Сусом – мало напоминала Тиджикжу его детства, затерянный среди песков оазис времени. Здесь уже очень ощущалось дыхание перемен последних десятилетий. Четырёх-пятиэтажные дома кремового или песочного цвета, выстроенные, наверное, сразу после Большой войны, местами сильно нуждались в ремонте. Оббитые углы, облезшая штукатурка, черная паутина надписей (он вспомнил, как называли такие вещи назрани – graffitti) на порядком безграмотном фусха и местами – латинским шрифтом, по-французски или на Аллах ведает каких африканских языках. Здесь осели «перемещённые» – те, кого большие перемены сорвали с их мест и принесли на побережье моря. Почти исключительно африканцы: малийцы, суданцы, жители Чада, даже Нигерии и Бенина. Собственно, сейчас по этим улочкам уже бегают их дети…

Словно подтверждая его мысли, мимо него прошествовали три чернокожих подростка, одетые в мешковатые балахоны и такие же штаны. Да уж, древняя красота тунисской одежды здесь сейчас точно будет редкостью. Впрочем, в самом Сусе или Монастире ещё хватает модников в расшитых джеббах.

Его мысли вернулись к Таонге. Она там, в Марсале, называла себя «истинная дочь Африки» и была таковой известна среди городских махдистов, но он не обольщался. Истинная дочь Африки очень ценила тот скромный комфорт, который давала ей земля назрани, пускай и низведённых до статуса «старых людей». Настоящая Африка ей бы не понравилась, и она явно это сознавала, ибо никогда не пыталась туда вернуться. Зато своим местом в Марсале она дорожит. Насколько сильно? Не обманулся ли он, взяв её с собой? Что с ней теперь делать? Что делать со всеми остальными? И что делать вообще?

Это было странное и для него редкое чувство, и Салах тщетно искал ответа, шатаясь по улицам Херглы после разговора с парой старых знакомых в порту. У него ведь действительно оказалась информация, которую самонадеянная Замиль скопировала с наладонника обкурившегося шейха. Разрозненная, кусками, но всё же достаточная, чтобы установить людей, стоящих за беспорядками на Острове. И даже примерно понять их планы: фитна в городах вилайета, пара громких убийств и атак (вроде той, в которой так пострадал Ситифан), и – об этом он только догадывался – что-то мерзкое и кровавое, что планировали «братья» по другую сторону моря. На что конкретное рассчитывали поджигающие фитиль нового Газавата шейхи, понять из скопированных Замиль отрывков было невозможно, оставалось догадываться. Военное положение на Острове? Погромы, здесь – у назрани, там, в Землях Беззакония – у тех правоверных, которые имеют несчастье там проживать? Ввод войск Халифата на Остров? Резня кафиров? Или война, действительно большая война, наподобие той, что уже была? Насколько это возможно? Здесь не угадать. Шейхи, которые планируют это, влиятельны, почти всесильны на Острове, но ведь Аль-Джазира лишь маленький вилайет на отшибе Государства Закона. Если не подключатся действительно большие люди из всего их рыхлого Халифата – Рабата и Алжира, Каира и Аммана, да хоть бы отсюда, из Туниса, фитилёк великой войны, который сейчас так старательно раздувают по ту сторону пролива, пошипев, угаснет.

Жизненный опыт подсказывал Салаху однозначно – если видишь стадо бешеных слонов, просто отойди. Иначе затопчут и даже этого не заметят. И всё же… Он вспоминал то, что пережил в юные годы. Большая война, первый Газават. Смерть, витавшая везде: затопленные корабли, разрушенные города, пустыри на окраинах городов, куда сваливали трупы расстрелянных – тех, у кого хватило смелости или глупости встать против нового миропорядка. Слишком много воспоминаний, которые ещё удавалось прогонять днём, но они возвращались ночью в мучительных, тягостных снах. И теперь может повториться? Или не может? Что тут зависит от его действий и зависит ли хоть что-то вообще? И при этом, спрятавшись, забившись в какую-то щель в Магрибе или другом месте, он, наверное, уцелеет, но… но… Будет знать, что мог что-то сделать и не сделал. Как тогда, в подростковые годы, когда спрятался, не осмелившись пойти с отцом к мечети, чтобы спорить с махдистами.