Евгений Рысс – У городских ворот (страница 33)

— Ты меня слышишь, Коля?

— Да, да, Леша. — Это он говорит очень радостно. Он, наверное, тоже обдумывал, что бы ему спросить. — Теперь очень хорошо слышно.

— Это, наверное, потому, что я приложил руку ко рту.

— Да, да, наверное, потому.

Снова молчание, — больше говорить не о чем. Я думаю, как лежит сейчас Коля под ивой. Его, вероятно, совсем не видно в сумерках. А он видит тихую вечернюю речку, крону ивы, которая кажется уже почти черной, поросшее травой поле, овражек и в овражке темные фигуры людей. Тех самых людей в серых мундирах. Он, наверное, чувствует вечернюю сырость, поднимающуюся от воды. Может быть, у него затекли руки, может быть, какой-нибудь сучок срезается ему в тело и страшно мешает.

— Леша, ты меня слышишь?

— Да, да, Коля.

— Леша, немцы бегут к реке.

— Немцы бегут к реке! — выкрикиваю я.

— Двадцать семь, трубка двадцать семь, — отчетливо говорит отец.

— Двадцать семь, — повторяет Алехин.

— Двадцать семь, — несется дальше к орудиям.

Один за другим раздаются три выстрела. Три вспышки освещают стену дома, уходящую в небо. Три снаряда уносятся, рассекая воздух.

— Леша, ты меня слышишь?

— Да, да, Коля.

— Ближе метров на сорок.

— Ближе метров на сорок! — кричу я.

— Правее ноль ноль семь, — говорит отец монотонно и отчетливо. — Тридцать, трубка тридцать.

— Тридцать, трубка тридцать, — повторяет Алехин.

Три орудия стреляют одно за другим, три вспышки освещают высокую стелу дома, три снаряда, завывая, уносятся вдаль.

— Ты меня слышишь, Леша? Сейчас хорошо.

— Сейчас хорошо! — кричу я.

— Хорошо, — говорит отец. — Беглый огонь.

Выстрелы, вспышки, разрывы.

— Сейчас хорошо. Леша, ты меня слышишь?

— Да, да, Коленька, слышу. Папа, Коля говорит, что сейчас хорошо.

— Беглый, — командует отец.

Вспышка следует за вспышкой, выстрел за выстрелом, и гулко ухают разрывы на том берегу реки, где-то, может быть, совсем рядом с Колей.

Как медленно идет время! Мне кажется, что каждая секунда отделена от следующей бесконечною пустотой. Секунды идут так медленно, что можно все передумать, пока пройдет только одна. А думать нельзя, во всяком случае об  э т о м, о чем только и думается. Я ловлю себя на том, что нетерпеливо жду, когда, наконец, это произойдет. И нетерпение мое пугает меня.

«Что же это? — думаю я. — Чего я желаю? Что я — с ума сошел?»

— Леша! Ты меня слышишь, Леша?

Николай говорит спокойно, но я чувствую тревогу в его голосе. Я знаю, как он боится остаться один, я знаю, как он хочет слышать мой голос, голос отца, голос кого-нибудь из товарищей, голос человека того мира, от которого он уже почти оторвался и к которому он никогда не вернется. Коля уже так слаб, что не подыскивает повода для разговора со мной. Он только спрашивает: «Ты меня слышишь, Леша?» И как, наверное, у него замирает сердце от страха, что он не услышит моего ответа.

— Да, да, — говорю я. — Я здесь, Коленька, я прекрасно слышу тебя.

Потом наступает долгая пауза. Я сижу, не дыша.

— Коля, — говорю я. — Коля, ты там? Ты слышишь, Коля?

Молчание… Он не отвечает. Орудия бьют, вспышки освещают небо. Потом по проводу летит его голос. Он говорит торопливо и коротко:

— Бейте прямо по иве.

Вот  о н о. Думай — не думай, о н о, наконец, наступило. Я сижу, держа трубку в руке, и спазма сжимает мне горло, и, с трудом пересиливая себя, кричу я отцу:

— Он говорит, чтобы били прямо по иве!

Отец встает, подходит ко мне и берет трубку. Я смотрю на него, глупо надеясь, что он придумает что-нибудь. Не может быть, чтобы он не придумал, мой отец — умный, опытный человек, все умеющий и все знающий.

— Коля, — говорит отец. — Это я, мальчик. Что ты сказал?

Не разбирая слов, я слышу Колин голос в трубке. И я так хорошо знаю Колю, что угадываю неуверенность в его голосе, чувствую, как он немного стесняется.

— Да, — говорит отец. — Хорошо, мальчик.

Он кладет трубку и секунду стоит, опустив голову, сгорбившись, думая о чем-то своем. Орудия бьют, стена дома то ярко освещается, то исчезает в темноте, воздух вздрагивает, и в паузах я слышу обрывки команд, торопливую суету возле орудий. И пулеметы бьют теперь, не переставая. И торопливо щелкают винтовки. И когда вспышка освещает все вокруг, я вижу, что инженер Алехин плачет и шмыгает носом и вытирает ладонью слезы.

— Правее ноль ноль три, — говорит отец. — Двадцать шесть. — И добавляет, подумав: — Батарея, беглый огонь.

— Двадцать шесть, — повторяет Алехин, всхлипывая и шмыгая носом. — Батарея, беглый огонь.

— Огонь, — передают к орудиям.

Снаряды, свистя и воя, уносятся на тот берег, туда, где лежит Николай. Разрывы ухают вдали. И, поднеся трубку к уху, я долго не могу решиться спросить, боясь услышать молчание.

— Коля, — говорю я. — Ты меня слышишь?

— Да, Леша, — радостно отвечает он мне. Он, наверное, очень счастлив услышать мой голос. — Слышу. Передай папе, что так хорошо.

— Так хорошо! — кричу я. Невероятно странно звучит слово «хорошо».

Орудия бьют раз за разом, вспыхивает свет, воздух лопается, камень дрожит под моими ногами, и я дурею от блеска вспышек и грохота. Оглушенный и ослепленный, сижу я у аппарата, и только одно чувство попрежнему остро — неумолкающая, ноющая тоска.

Но вот орудия стихли. Короткая пауза. Тишина кажется удивительной. В полутьме мне виден Алехин. Он стоит на верхней ступеньке и вглядывается куда-то в даль, а потом, повернувшись, сходит вниз по ступенькам и садится, вялый и утомленный.

— Иве крону снесло, — говорит он тихо.

Отец смотрит на него бесконечно усталым взглядом и отворачивается. А я говорю в телефонную трубку тихо и неуверенно, боясь и предчувствуя, что ответа не будет:

— Коля! Ты меня слышишь, Коля?

Трубка молчит. Я повторяю еще тише:

— Коля, Ты меня слышишь?

Молча ко мне подошел отец. Он стоит совсем рядом и смотрит на меня неподвижными глазами. И Алехин подошел ко мне и тоже стоит, ждет.

— Коля? — спрашиваю я плачущим голосом. — Коля?

Трубка хрипит. Трубка тяжело дышит.

— Да, Леша, — медленно говорит Николай, — я тебя слышу.

Голос его доносится до меня глухо. Он медленно выговаривает слово за словом. Куда он ранен? Глупо об этом спрашивать человека, которого, быть может, через минуту разорвет на куски.

— Так хорошо, — медленно говорит Николай. — И нужно еще бить, они тащат еще понтоны.

Я повторяю слово за словом отцу. Он смотрит на меня глазами замученного животного, он словно спрашивает: неужели эти мучения будут еще продолжаться?