Евгений Рысс – У городских ворот (страница 32)
Кошка насторожилась, присела, оглянулась вокруг, решила, что ничего хорошего ожидать не приходится, спрыгнула вниз и, задрав хвост, сохраняя достойную неторопливость, ушла по коридору в подвал.
Отец вынул папиросу, закурил и швырнул спичку на пол.
— Началось, — сказал отец. — И чего им, дьяволам, не сидится?
Загудел телефон. Отец взял трубку.
— Кавказ слушает, — сказал он и переспросил: — На спортивной площадке? Я думаю, дать на тот берег, у старой переправы. Как вы считаете? Хорошо.
Алехин встал на верхнюю ступеньку лестницы. Чуть приподнявшись, я видел еще несколько человек, стоявших редкой цепочкой.
— По наступающим немцам, — сказал отец.
— По наступающим немцам, — повторил Алехин.
— По наступающим немцам, — прокатилось по цепочке.
— Шрапнелью, — сказал отец.
— Шрапнелью, — повторил Алехин.
— Шрапнелью, — затихая, прошло по цепочке.
— Угломер сорок ноль ноль, — сказал отец.
— Угломер сорок ноль ноль! — крикнул Алехин.
— Угломер сорок ноль ноль, — понеслось к орудиям.
— Уровень больше ноль ноль пять, — прокатилось от отца по саду. — Прицел тридцать пять.
Снова загудел телефон, и отец взял трубку.
— Кавказ слушает. Хорошо. Хорошо. — Потом отнял трубку от уха и усмехнулся. — На старую переправу пошли. Мало им там досталось. — Он вынул папиросу изо рта и выкрикнул отчетливо и резко: — Огонь!
— Огонь! —повторил Алехин.
— Огонь! — крикнули у куста.
— Огонь! — понеслась команда от орудий.
На долю секунды вспыхнул свет. Воздух вздрогнул от удара. Я впервые слышал так близко орудийный выстрел. Мне казалась, что у меня в ушах что-то лопнуло и я никогда не буду уже хорошо слышать. И еще меня поразило то, что звук этот был необыкновенно короток. Самый короткий из слышанных мною звуков. Оглушенный, я еще не совсем пришел в себя, как уже отец кричал в телефонную трубку:
— Ну, как? Тебе оттуда хорошо видно? Помощь тебе не нужна? А то я могу еще человека послать. Хорошо. — Он взял трубку с другого аппарата. — Богачев, ну как? Ничего как будто? — Он положил трубку. — Огонь! — крикнул он.
— Огонь! — пошло по цепочкам.
И опять лопнул воздух, вспыхнул и сразу погас яркий свет.
Я теперь понимал, что от одного аппарата провод шел к Богачеву, от другого — к наблюдателю, залегшему на том берегу реки под старой ивой. Отец сразу же вызвал его, и тот сообщил, что последняя очередь накрыла немцев у переправы на том берегу. И опять отец скомандовал: «Огонь!» И опять вспыхнул свет и наблюдатель сообщил, что снаряды снова свалили нескольких немцев.
Тогда отец скомандовал: «Беглый!» И выстрелы стали греметь один за другим. Наблюдатель сообщал, что снаряды ложатся прекрасно.
То, что не удалось немцам в первый раз, вряд ли могло удастся теперь, потому что после победы настроение у всех было гораздо лучше и все — пулеметчики, артиллеристы, стрелки — действовали увереннее и точнее. Иногда наблюдатель сообщал, что снаряды рвутся или слишком далеко, или слишком близко. И тогда отец менял установки, и снова оказывалось, что снаряды ложатся хорошо, и Богачев звонил, что пехота благодарит батарею.
Отец мой действительно очень быстро восстановил в памяти полузабытое артиллерийское дело Он сам был доволен своей работой, радовался, что другие довольны, и чувствовал себя полезным, нужным человеком.
Немцы стали бить по батарее отца. Они били, однако, очень неточно. Снаряды свистели над нашими головами, но рвались довольно далеко за шоссе. И артиллеристы провожали свистящие снаряды пожеланиями «доброго пути».
Удивительно, как легко приходим мы в хорошее настроение.
Несколько часов назад немцы казались нам чудовищной, непреодолимой силой, и мы все готовились к смерти, и скрытый ужас таился в груди у каждого, а сейчас нам казалось, что немцы, если еще и не побеждены, то, во всяком случае, особенной опасности уже не представляют.
Довольно скоро наблюдатель донес, что немцы больше не лезут в воду. Потом позвонил Богачев и подтвердил, что немецкая атака отбита, но сказал, что ждет повторения и просит поэтому быть готовыми к удару по переправе. Отец успокоил его: места эти были хорошо пристреляны и орудия могли дать огонь в любую минуту. Между тем немецкая артиллерия начинала нащупывать батарею отца и снаряды рвались уже довольно близко. Несмотря на то, что у третьего орудия ранило подносчика снарядов, настроение не изменилось. Казалось, с того момента, как снова начала бить немецкая артиллерия, люди стали веселее, оживленнее, чем были во время затишья. Смех возникал по каждому поводу, все казалось подходящей темой для шуток. Смеялись над литейщиками, говоря, что они так набегались сегодня за день, что вряд ли захотят еще побежать, смеялись над немцами, что они, как уставились в этот брод, так и будут в него переть, пока мы всех их до одного не уложим.
— Да, — говорил Алехин, — нашла коса на камень.
— Ничего не попишешь, — рассуждал высокий рябой парень из прокатного цеха, — пришлось с нашими ребятами встретиться, так уж не обессудьте.
Первое сообщение о новой атаке мы получили от Богачева. Он передал, что замечено движение отдельных групп немецких солдат к берегу реки против Дома инженеров. Минутою позже наш наблюдатель донес, что немцы накапливаются в овражке, метрах в двухстах от старой ивы. Отец направил туда орудия, и наблюдатель сообщил, что снаряд попал в самую гущу немецких солдат. Теперь положение наблюдателя было исключительно выгодное — он лежал в непосредственной близости от цели и наблюдал за каждым шагом противника. Правда, что и ему угрожала опасность, — его могли обнаружить каждую минуту.
Снова позвонил Богачев, который сказал, что возле старых ив готовится, видимо, серьезная атака. Отец огляделся.
— Леша, — сказал он, — сядь к тому телефону и слушай. Будешь передавать мне наблюдения.
Я кивнул головой и взял трубку.
— Алло, — сказал я. — Вы меня слышите?
Телефон молчал, потом в трубку донесся приглушенный и странно знакомый голос.
— Привезли понтоны, — говорил он. — Ясно вижу, маленькие понтоны, их сложили у выхода из оврага. Видимо, скоро будут налаживать переправу.
— Коля! — заорал я. — Коля, ты? Это я, Леша.
— Добрый день, Леша, — ответил мне Николай. — Слушай внимательно, мальчик. Наверное, скоро начнется.
— Коля, — говорил я в трубку, — Коля, как ты там?
Но трубка молчала. Очевидно, Николай всматривался в то, что происходило в овраге. Я представил себе Николая, лежащего между большими корнями ивы, совсем близко от немцев, совсем близко от места, где будут сейчас рваться наши снаряды, и у меня сжалось сердце. Я старался не думать о том, что может произойти, но скверные предчувствия томили меня.
Когда поняли мы, что все не так легко и просто, как нам было показалось, шутки замолкли и лица стали опять серьезны. Мир мой был ограничен. Снизу, с первой ступеньки лестницы, мне была видна стена дома, уходящая вверх, несколько веток кустарника, росшего рядом, и синевато-серое небо, которое становилось все темней и темней. Через каждые несколько секунд вспыхивал яркий свет и раздавался оглушающий удар. Это били орудия. В короткие перерывы было относительно тихо. Я слышал команды, произносимые сдавленными голосами. Я слышал, как шуршала земля — это подтаскивали лотки со снарядами. Я угадывал тревогу и напряжение, снова охватившие бойцов батальона. В полутьме мимо нас прошли кузнецы — это Богачев послал кузницу в помощь инструментальщикам, занимавшим участок у Дома инженеров. Сумерки жили, двигались, тревожились. Но я прислушивался к тому, что происходило на другом конце провода, там, где лежал Николай, спрятавшись под корнями старой ивы. Трубка молчала, потом издалека зазвучал Колин голос:
— Метров на двадцать дальше.
— Метров на двадцать дальше? — переспросил я и закричал отцу: — Дальше на двадцать метров!
Я все время старался думать о том, как отец определяет цифры, которые он передает командирам; о том, как сейчас кузнецы глядят из траншеи и что они видят; о том, как держать трубку, чтобы мне было лучше слышать. Всеми силами я избегал думать о том, что наполняло меня тоской, доходившей до тошноты, до сердцебиения. Я знал, что э т о неизбежно, что э т о наступит очень скоро, может быть, через несколько минут. Чтобы мне держаться, мне нельзя было думать об э т о м. Отец сидел деловитый, нахмуренный, командовал отчетливо и громко и, кажется, занят был целиком своими расчетами. Он-то, конечно, ясно понимал, что наступит через несколько минут. Я часто думал с тех пор, понимал ли это Николай.
— Тебе хорошо меня слышно? — спрашивал он меня. И мне казалось, что ему очень нужен мой голос, что он боится оторваться от меня, потерять меня, остаться там один. Совсем один.
— Да, Коля, я слышу хорошо, а ты как?
— И я хорошо.
И больше говорить не о чем. Нельзя только думать о том, что непременно, неизбежно наступит через пять минут или через десять минут. Начали стрелять винтовки. Пулемет затарахтел и замолк. Потом ударил пулемет с другой стороны. Орудия молчат.
— Леша, ты меня слышишь?
Это Коля проверяет слышимость аппарата. Я понимаю, что просто ему хочется слышать мой голос, почувствовать, что он еще не один, что все еще пока хорошо. Может быть, он тоже хочет не думать о том, что наступит через несколько минут. Мне нужно говорить и говорить с ним, чтобы он все время слышал мой голос, все время чувствовал меня на другом конце провода, чтобы голос мой создавал для него хотя бы иллюзию того, что еще не все кончено. Но что я могу ему говорить? Ни слова о самом главном.