Евгений Рысс – У городских ворот (страница 26)
Меня окликнула Ольга.
— Лешка, — сказала она, — ты как сюда пробрался?
Стараясь говорить тише, чтобы не услыхал Богачев, я дал ей понять, что нахожусь при командире батальона, и, кажется, это произвело на нее впечатление.
— Ух, ты! — сказала она с уважением, хотя в ее глазах я не увидел полного доверия к моим словам. Ольга, оказывается, успела уже везде побывать. Она восхищалась отцом и говорила, что он все организует очень толково.
— А Коля совсем такой, как всегда, — сказала она. — Можно подумать, что ему футбольный матч предстоит. — Потом наклонилась ко мне и, глядя на меня широко открытыми глазами, вдруг прошептала: — А ты боишься, Лешка?
— Нет, — сказал я, — чего бояться?
— Ну и правильно, бояться не надо, хотя очень, конечно, страшно.
В это время Богачев кончил разговор, и мы вышли. Нельзя сказать, чтобы вид носилок и операционного стола произвел на меня приятное впечатление.
Мы вышли из подвала и вернулись на наблюдательный пункт. Дегтярь стоял у окна и смотрел в бинокль.
— Ничего нового? — спросил Богачев.
— Похоже на то, — ответил Дегтярь, — что тихая жизнь идет к концу. Если я не ошибаюсь, — это к нам.
Мы подошли к окну. Над ровным желто-зеленым полем из-за кирпичных станционных зданий, над безлюдной деревней выползали на чистое небо тяжелые черные самолеты. Сердито жужжа, как жуки, с туловищами, слишком тяжелыми для крыльев, они двигались прямо на нас, неуклонно, но удивительно медленно. В насекомых этих было что-то странное, некрасивое, что-то от непонятного для нас уродства жителей тех первобытных эпох, когда природа еще не нашла совершенных и гармоничных форм. Снова возникло у меня ощущение дурного, тяжелого сна.
Когда немцы подошли к нашему городу, они не рассчитывали на серьезное сопротивление. Рубежи, на которых такое сопротивление было еще возможно, казалось им, остались уже позади. Три танкетки и пехотное подразделение, которые видел я, вовсе не собирались сражаться. Им предстояло занять беззащитный город и, может быть, расправиться с отдельными безумцами, которые захотят сопротивляться. Организованный артиллерийский и ружейно-пулеметный огонь явился для них неожиданностью. Они не придали ему серьезного значения, но, не желая тратить живую силу, которой, после напряженных боев последнего месяца, оставалось у них не много, решили наказать непокорных и подавить их всей мощью германской техники. Короче говоря, они решили устроить так называемую немецкую карусель.
Итак, черные жуки, сердито жужжа, проползли по голубому небу и, задрав почти перпендикулярно кверху хвосты, со страшной быстротой ринулись головами вниз прямо на людей, сидевших в неглубоких траншеях. Свистнули бомбы, и земля высоко взлетела и стала медленно оседать. Люди присели, пригнули головы, вспомнили родных и близких, и, когда взрывы отгремели, с удивлением почувствовали, что они живы. Каждый перевел дыхание, подумал с облегчением: «Пронесло!» — и в эту секунду снова услышал рев пикирующего самолета и, подняв голову, увидел, что самолет летит на него, именно на то место, на котором он стоит. Всегда почему-то кажется, что самолет пикирует прямо на тебя. Человек снова приник к земле, снова пережил последнюю свою минуту, услышал свист бомбы и разрыв совсем неподалеку и снова с удивлением подумал, что жив. Подняв голову, он вытер выступивший пот, почувствовал, как у него дрожат руки и ноги, криво усмехнулся и снова увидел самолет, падающий прямо на него. Его охватила слабость. Он ощутил приступ тошноты. Обессиленный, он приник к земле. И раз за разом свистнули бомбы, и поднялась кверху земля, и взлетевший камень больно ударил его по ноге. И опять он простился с жизнью, и опять увидел низвергающийся на него самолет, и опять совсем рядом свистнула бомба и взлетела кверху земля.
Первые бомбы упали в школьный сад, снесли одну из двух берез, симметрично росших перед школой, и повалили набок турник на спортивной площадке. В классе со звоном вылетели стекла, меня швырнуло на пол, и я зажмурил глаза, а когда снова открыл их, увидел, что раскачивается лампа под потолком и в воздухе медленно оседает пыль. Дегтярь уже встал и стоял у окна, глядя в бинокль, и по щеке его сползла капелька крови — осколком стекла его царапнуло по виску. Я стал рядом с ним и увидел с ревом мчащиеся вниз самолеты. Не успел испугаться, как снова рвануло воздух, но на этот раз бомбы упали немного дальше — перед домом Орса. То, что над моей головой была крыша, очень меня успокаивало, — потолок создавал иллюзию защищенности сверху.
Я предугадывал, когда засвистит бомба. Сначала рев самолета нарастал, приближался, заполнял все вокруг, потом раздавался короткий и резкий свист.
— Только не эта, только не эта! — повторял я, когда самолет пикировал. Потом раздавался свист, я весь сжимался и невольно втягивал голову в плечи, и мир сотрясался, вокруг звенели стекла, со стуком распахивались двери, штукатурка сыпалась с потолка.
Дегтярь стоял попрежнему неподвижно и внимательно смотрел вдаль, как будто не замечая, что мир вокруг разлетается на куски. Я подумал, что мне будет легче, если я буду не один, подошел и встал рядом с Дегтярем. Снова заревел самолет. «Только не эта, только не эта!»
Резко и коротко свистнула бомба, столб земли поднялся над спортивной площадкой, турник исчез, как будто его утащила невидимая рука, и «гигантские шаги» рухнули на параллельные брусья. Меня качнуло. Обернувшись, я увидел, что Богачев кричит что-то Дегтярю. Губы его шевелились беззвучно. Когда гул разрыва стих, стали понятными слова.
— Спущусь в подвал! — кричал он. — Ты меня слышишь?
Дегтярь кивнул головой. Я обрадовался, что мне тоже можно будет итти в подвал. Я ведь при Богачеве. Богачев вышел из класса, а я стоял и никак не мог решить, что мне делать. Очень хотелось сойти вниз и было стыдно перед Дегтярем. Снова заревел самолет, и я поторопился подумать: «Только не эта, только не эта!» — твердо веря, что, если не успею мысленно произнести эту фразу, бомба обязательно меня разорвет. Свистнуло совсем близко, дом покачнулся и, казалось мне, с трудом устоял. Тогда, забыв благородное чувство стыда перед Дегтярем, я ринулся к двери, решив, что все-таки в подвале гораздо лучше. Где-то еще звенели и бились стекла, а уже снова оглушающе заревел самолет. Мною овладела глупая надежда, что до подвала удастся добежать раньше, чем разорвется бомба. Открыв дверь, я выскочил в зал, и тут меня швырнуло на пол. Воздух загрохотал, все задрожало вокруг, запрыгали парты и свалилось картонное дерево на эстраде. Я закрыл лицо руками, ожидая, что меня сейчас разнесет на куски. Потом шум стал ровнее и монотоннее. С трудом поняв, что это звенит у меня в ушах, я открыл глаза. В воздухе клубился туман. Было тихо. Я подумал, что налет кончился. В это время снова содрогнулось здание; дверь в класс, которая оставалась открытой, резко захлопнулась, и я не услышал стука.
«Неужели я оглох?»
И вдруг сообразил, что поэтому мне и не слышны самолеты. Все-таки не слышать было спокойнее. Дым, клубившийся в воздухе, оседал. Наверное, это была пыль, потому что руки мои покрылись белым налетом. Шатаясь, я вышел на площадку — и остановился. Лестницы не было. Кое-где только торчали обломки ступенек, железные балки и причудливо изогнутые куски перил. Я прислонился к стене. Постепенно мне становилось лучше. Снова завыл самолет. Снова качнулось здание, и одна из ступенек сорвалась и полетела вниз. Переждав несколько секунд, я стал спускаться, ставя ноги то на кусок балки, то на обломок ступеньки. Я почти дошел донизу, когда, подняв голову, увидел большую дыру в потолке и чистое голубое небо. Из-за неровно обрезанного края крыши выплывало белое облако, очень чистое и красивое. Я стоял и глядел на него, не в силах оторвать глаз.
«Господи! Ну, почему нельзя, чтобы все было хорошо?» Я представил себе, как шумят деревья и высоко над ними проплывает облако, и как прохладно в тени, и муравей ползет по травинке — и слезы выступили у меня на глазах.
Снова завыл самолет. Сквозь отверстие в крыше мне было видно, как он, сердито ревя, устремился вниз, и я побежал по коридору. Послышался свист, и здание содрогнулось. Я выскочил в сад и побежал к траншее. Под ногами моими трава была засыпана свежей землей. Задыхаясь от спешки, слыша опять над собой вой самолета, боясь, что бомба настигнет меня, я добежал до траншеи и спрыгнул вниз.
Ногами я встал на чье-то тело, которое только вздрогнуло и больше не шевелилось. Дно траншеи было устлано телами. Люди лежали, тесно прижавшись друг к другу, лицами уткнувшись в землю. Я перевел дыхание, и снова помчался на меня самолет. Я инстинктивно бросился наземь, вполз между двумя телами, раздвинул их, уткнулся в землю лицом и почувствовал, как земля подо мной дрогнула, когда разорвалась бомба. Голова моя прижималась к большому тяжелому сапогу с железными подковами на каблуке и на кончике носка. Сапог этот очень меня раздражал, он вздрагивал при каждом взрыве, и подкова царапала мне лоб. Сколько я ни вспоминал, я не мог сообразить, чьи это сапоги. На секунду стало как будто тише. Я поднял голову, увидел полосу голубого неба, и в эту минуту на ней появился черный самолет. С ревом помчался он прямо на меня, и черные капли бомб полетели тоже прямо на меня. Я прижался щекой к земле, а сапог снова уперся мне в лоб. Я все время ждал, что сапог вздрогнет, и он, действительно, вздрогнул, когда землю передернуло и на нас посыпались комки и пыль.