Евгений Рысс – У городских ворот (страница 28)
И как только осела после взрыва земля, по траншее мимо нас прошли Ольга и Валя Сомова. Они шли, чуть подогнув колени, мелко перебирая ногами. Они несли носилки, на которых лежал кто-то, закрытый пальто. Я услышал монотонный, непрекращающийся стон. Лица девушек были серьезны и хмуры. Мы смотрели на них и на носилки, а девушки как будто не замечали нас. Носилки скрылись за поворотом траншеи, и мы увидели, что маленькие мокрые пятна отмечали по земле их путь.
И снова началось бесконечное тягостное сидение. Над нашими головами опять один за другим с нарастающим ревом пикировали самолеты, опять свистели бомбы и содрогалась земля.
Сколько прошло времени? Час, три часа, восемь часов? Эта бесконечная, нестерпимая мука не измерялась временем, она тянулась, тянулась, тянулась, бесконечная, однообразная… Тело мое потеряло чувствительность: я не ощущал земли, на которой лежал, и не знал, тепло или холодно, светло или темно.
«Ну, почему? — думал я. — Ну, зачем? Я больше не могу, ну, ни за что не могу больше терпеть, ну, вот ни одной секунды, пусть будет все, что угодно, самое скверное, самое страшное, но только не это, только не этот нарастающий рев, только не этот ядовитый свист. Я больше не могу!»
И сверху на меня летел самолет, и змеиным свистом свистели бомбы, и подо мной содрогалась измученная земля. Тогда, закрыв глаза, я выключил сознание, и так одурманена была моя голова, что это произошло легко, почти без усилий. Я вдруг увидел маленькое озеро и плоские берега и полузатонувшую баржу. Солнце печет, но над водой не душно. Пашка вращает старое колесо от телеги, которое напоминает штурвал.
— Все наверх! — кричит Пашка.
Мы выбегаем из трюма.
— Волны заливают корабль, — рапортует Ольга.
Пашка стискивает зубы.
— Гром и молния, какая чертовская буря!
И Ольга взволнованно сообщает:
— С правого борта виден фрегат.
А вода вокруг спокойная, гладкая. Иногда набегает ветерок, и тогда негромко шуршат камыши, и доски нашей старой полузатонувшей баржи теплы и пахнут солнцем и сыростью.
И вот пробираемся мы вдвоем с Сеней, моим двоюродным братом, через глухой лес. Валежник ломается и мешает итти. Корни огромных сосен причудливо изгибаются, гнилые стволы упавших деревьев проваливаются под ногами. Сеня раздвигает кусты, и мы выходим на берег заколдованного круглого озера. Желтые кувшинки растут на нем, старые деревья свешиваются над водой.
— Сюда никто не ходит, — говорит Семен вполголоса. — То есть из людей никто.
— А не люди бывают? — спрашиваю я, задыхаясь от волнения, готовый поверить, что здесь собираются водяные, что из большого дупла выходит маленький старичок, который не человек.
— Птицы прилетают сюда, — говорит Семен. — Сам понимаешь, какие птицы.
— Понимаю, — говорю я взволнованно, но ничего я не понимаю, и только сладкий страх перед таинственными насельниками лесов и озер охватывает меня.
Я открываю глаза. Почему тихо? Почему не ревут самолеты? Прислушиваюсь. Тишина. Может быть, я оглох? Нет. Издали доносится до меня монотонная канонада. Приподнимаю голову. Небо чисто. Только голубая пустота и белые, белые облака. Неужели кончилось? Как странно это безмолвие в небе. Я приподнимаюсь. Ох, как мне трудно двигаться! Руки мои подгибаются. Минуту лежу неподвижно, собираясь с силами, чтобы потом медленно, медленно подняться и сесть. Траншея качается передо мной. Дно ее устлано неподвижными телами. Вон зашевелилась голова, вон чья-то рука поднялась и согнулась, вон из груды тел вдруг посмотрели безразличным взглядом чьи-то медленно открывшиеся глаза. Неужели кончилось? Люди встают, как после тяжелой болезни. Белые губы силятся что-то сказать. Вот кому-то удалось улыбнуться. Что каждый перечувствовал и передумал? Они глядят друг на друга. Слава богу, это кончилось. Теперь можно передохнуть, хоть немного притти в себя, посидеть, помолчать, дать окрепнуть бессильным мышцам. И пока люди вяло, медленно двигаясь, приподнимаются, оглядываются, приходят в себя, негромкий крик доносится до нас издали, негромкий крик и трескотня автоматов. Она кажется очень тихой после рева самолетов и разрыва бомб. Мы остаемся спокойны. Какое нам дело до этого? Можем же мы теперь, после того, как вынесли этот ад, немного посидеть, полежать, притти в себя.
Мы не понимали в ту минуту, что означают крики и выстрелы. Мы не понимали, что немцы пошли в атаку. Но если бы мы даже и поняли это, все равно были мы так бесконечно слабы, что могли только тупо и бессмысленно ждать. Важнее всего, что существует в мире, казались нам тишина и чистое небо над головой.
И в этот момент по траншее быстро прошел Калмыков. Я не знаю, где он взял силы, что помогло ему двигаться и говорить.
— Быстро, быстро, — говорил он, — немцы подходят, надо огонь открывать.
Все смотрели на него, как будто говорил он о чем-то бесконечно далеком и неинтересном. Некоторые отвернулись, нахмурившись, как больные, которым предлагают выпить надоевшее лекарство.
— Жива, живо, — говорил Калмыков, — нечего разлеживаться.
Он прошел мимо и скрылся за поворотом. Попрежнему многие лежали, некоторые сидели, покачиваясь, как от зубной боли, другие тупо уставились в одну точку. Винтовки лежали на земле, стояли прислоненные к откосу. Я увидел лица, бледные и равнодушные, руки, бессильно опущенные, мутные, невидящие глаза. Я встал. Мне было все равно, что будет дальше. Я поднялся на уступ, вырытый запасливым бойцом в откосе, и выглянул из траншеи. Знакомый ландшафт лежал передо мною. Текла река, дым поднимался над круглой башней нефтехранилища, шоссе пересекало железнодорожную насыпь, безлюдна была деревня, ровно и желто поле. И по этому ровному полю шли к реке одна за другой три цепи людей в серых мундирах, как шли они несколько часов назад, когда я смотрел на них из окна бывшего своего класса. Как будто не было этих часов. Как будто с тех пор они все продолжали итти, прижимая к бокам короткие ружья с толстыми дулами. Только те люди, которые несколько часов назад стояли, полные силы и злости, готовые сопротивляться, теперь лежали немощные и подавленные.
Равнодушно я подумал о том, что сейчас немцы перейдут реку, перепрыгнут через траншею, займут город… Дальше фантазия моя не шла, мысли мои шевелились вяло и мне было все равно.
«Все пропало». Я повторял про себя: «Все пропало», — и постепенно смысл этих слов стал мне ясен, и тоска нахлынула на меня, такая тоска, что у меня сжалось сердце и к горлу подступил комок. И, не в силах смотреть на этих людей в серых мундирах, неуклонно шедших по желтоватому полю, я сошел с уступа.
Почти никто не лежал уже на земле. Медленно разминая затекшие руки и ноги, бойцы подходили к винтовкам, с трудом поднимали их и шли к своим местам. И опять прошел Калмыков, почему-то ругаясь. И люди становились к гнездам, и клали винтовки на брустверы. Где-то затарахтел пулемет и замолк, потом ударило орудие. Богачев промчался по траншее, крича:
— Ничего, ничего, самое время!
Потом Лопухов выстрелил из винтовки, и я увидел, что братья Луканины стояли уже все пятеро, один за другим, и щеками прижимались к прикладам. Снова затарахтел пулемет, ему ответил другой. Я еще думал о том, что все пропало, а уже по всей линии били винтовки, орудия посылали снаряд за снарядом, пулеметы били справа и слева, и люди стояли такие же, как во время первой атаки, — деловитые, серьезные, — и пустые гильзы падали вниз и катились по земле, и я понял, что совершилось чудо.
Позднее в газете я прочитал описание этого боя. «Подпустив врага на близкое расстояние, — писал корреспондент, — литейщики открыли ожесточенный огонь я с близкой дистанции метко поражали живую силу противника».
На самом деле было совсем не так. Когда немцы пошли в атаку, литейщики лежали бессильные и беспомощные, и ни одному из них не приходило в голову, что он сможет сражаться. А через пять минут, да нет, куда там — через три минуты оказалось, что какие-то силы есть, и люди поднялись и стали стрелять сначала бестолково, не целясь. Но силы прибывали, литейщики стреляли уже как следует. И уже вдоль всей ливни, не переставая, били винтовки, и враги падали и катились по пожелтелой траве; офицеры скомандовали, и немцы вдруг исчезли, как будто провалились сквозь землю.
Они залегли у самого берега реки.
Немцы залегли у самой реки. Поле слегка поднималось, перед тем как круто оборваться к воде. Люди в серых мундирах, упав, стали зарываться в землю, как кроты, столбики пыли встали над полем, и через несколько минут только свежевырытая земля виднелась кое-где над травой. Порой у берега фонтаном вздымалась земля — это орудия отца тревожили противника. И старозаводцы, засевшие в траншеях, слышали над головой посвистыванье немецких пуль.
Потом ударила немецкая артиллерия. Снаряды один за другим летели к нам, мы слышали их приближающийся свист. В стене школы пробило еще одну дырку, за шоссе взлетели кверху обломки маленького деревянного домика, сбило трубу на доме Орса и трижды поднимало фонтаны воды в реке. Когда немцы пристрелялись, снаряды стали падать на нашем берегу у самой воды, метрах в двадцати от наших траншей. Все это время я пробыл в штабе батальона, в подвале школьного здания. Я сидел в темном углу на обложенной кирпичом трубе, проходившей по полу подвала.