Евгений Рысс – У городских ворот (страница 19)
— Сынок пробрался, Сенька, — младший сынок, там у них всю семью перебили. «Я, — говорит, — за тобой, отец. Пойдем, мол, в партизаны». Тот подумал и говорит: «Ладно, — говорит, — что ж, пойдем».
— Ишь ты, — удивился старик Андронов, — боевой старик.
— А как же! — кивал головою дед.
Мать разговаривала с какими-то женщинами, одна из них рассказывала про беженцев, которые ушли в одних рубашках, а остальные кивали сочувствующе головами и ахали. Николай рассказывал Ольге, как эвакуировался завод и кто уехал, а она смотрела на него любопытными, внимательными глазами и, кажется, старалась прочесть у него на лице что-то другое, — то, чего Николай не рассказывал. Когда я подошел, он положил мне руку на плечо и притянул к себе.
— Ну что, Леша? — спросил он. — Устал сегодня, бедняга?
«Почему, — думал я, — он может говорить спокойно, ничуть не волнуясь, так, что всем ясно, что он ничего не боится?»
Толпа зашевелилась, головы повернулись к дверям. В цех вошел Богачев и, что-то сказав на ходу подбежавшему Шпильникову, стал пробираться через расступившуюся толпу. Вокруг него медленно стихал гул разговоров, становилось тише и тише, и когда он поднялся на станину, воцарилась полная тишина. Он был серьезен и хмур. Он вскочил на станину одним прыжком; и стал там, засунув руки в карманы и оглядываясь вокруг. Казалось, что он повторяет про себя слова, которые сейчас будет говорить. У него было сосредоточенное лицо человека, прислушивающегося к своим мыслям, повторяющего и проверяющего их.
Стало совсем тихо, если не считать шарканья шагов людей, проносивших ящики с винтовками и патронами, и сдавленного голоса Шпильникова, монотонно считавшего их. И было необыкновенно отчетливо слышно, как свистят над крышею цеха снаряды и как рвутся они где-то близко, — может быть, на площади Карла Маркса, а может быть, на Ремесленной улице. Богачев поднял руку, секунду подумал и сказал:
— Товарищи!
Вокруг него до самых стен цеха стояли люди. Он видел лица стариков и детей, мужчин и женщин, морщинистые и молодые, усатые и гладко выбритые, красивые и некрасивые, бледные и румяные, внимательные и серьезные. Снова над крышей просвистел, пролетая, снаряд. Богачев повторил: «Товарищи!» Гулко ухнул разрыв, погас свет, и цех погрузился в темноту.
Напряжение разрешилось шорохом, пробежавшим по толпе.
— Рамку, сапожник! — громко и отчетливо выкрикнул кто-то, как кричали когда-то в кино, когда нерадивый механик неряшливо вертел ленту. И зал отозвался смехом, единодушным и громким, и снова возникшим гулом движения и разговоров.
— Факелы! — закричал другой голос, и уже через толпу проталкивались люди, неся высокие факелы. Вот чиркнула спичка, и один из факелов загорелся, к нему наклонились другие и загорелись один за другим, все расширяя круг лиц, освещенных колеблющимся, неровным светом. Тени запрыгали по стенам, по лицам, по потолку. Освещенные этим прыгающим красноватым светом, лица людей казались тревожнее и взволнованнее, и пляска изломанных длинных теней, казалось, придавала самому воздуху цеха настороженность и тревогу.
Много позже, в холодную и тяжелую зиму, собравшись в жарко натопленном блиндаже, вспоминали мы эту ночь, в которую начали воевать. Рассказывай Богачев про разговор в кабинете, когда кольцо зарев смыкалась вокруг города, про генерала Литовцева, про то, как потом, в суете организации батальона, он все время пытался продумать слова, которые скажет нам — собравшимся в цехе. Он понимал, что речь должна быть короткой и напряженной. Постепенно, отдавая распоряжения, назначая и рассылая людей, он придумывал эту речь, фразу за фразой, и когда взобрался на цементную свою трибуну, она уже была ему совершенно ясна.
Но, — рассказывал он, — когда погас свет и зажглись факелы, тысячи лиц, окружавших его, разом как бы изменились: они стали теплее, оживленней и ближе, они стали взволнованнее и напряженнее. И, глядя на них, Богачев вдруг понял, что нет ничего такого, в чем надо было бы их убеждать, и что как бы хороша ни была его речь, как бы она ни была горяча и убедительна — все равно голос оратора, обращение с трибуны будет, в сущности говоря, лишним для этих людей. Лишним потому, что этим как бы признается, что он, Богачев, знает что-то, чего не знают они, должен убедить их сделать что-то, чего без него, Богачева, они не сделают. И, поняв это, Богачев забыл свою тщательно подготовленную речь.
— Товарищи! — сказал он. — Кто никогда не держал винтовки в руках — поднимите руки.
Руки подняли старухи, и некоторые из молодых женщин, и дети лет до тринадцати, — после того, как им приказали взрослые, — и несколько инвалидов.
— Отойдите направо, — сказал Богачев.
И вот старухи, женщины, дети стали проталкиваться направо, и остальные расступались и пропускали их, и они собирались отдельной толпой, а те, кто остался у трибуны, сомкнулись теснее. Богачев, оглядываясь вокруг, ждал. Старуха Луканина шла одной из последних, порой оборачиваясь и строго глядя на пятерых своих сыновей. Когда казалось, что уже все вышли, снова задвигалась толпа. Расталкивая высоких мужчин, шла Машка Лопухова, которую отец снял с плеча, на прощанье пожав ей серьезно руку. Машка прошла, и больше никто не двигался. Снова было тихо в цехе, и только в углу трещали крышки ящиков с винтовками и патронами, которые отдирали топорами работники завкома. И опять в тишине стало слышно, как над крышею цеха, уныло воя, проносятся снаряды.
— У кого скверное настроение, — громко сказал Богачев, — отойдите направо.
Он ждал молчаливо, без улыбки, подняв глаза кверху, чтобы не смущать тех, кто действительно захочет уйти. И все подняли глаза кверху. Никто не хотел видеть людей, у которых скверное настроение. Их признавали несуществующими. Но они были. Их было несколько десятков. Они проталкивались через молчаливую, не замечающую их толпу и у некоторых из них были смущенные лица, а другие, напротив, насупились. Они пробрались через толпу и присоединились к старухам и детям.
— Остальные, — громко сказал Богачев, — за винтовками. — Он показал рукой в угол, где сбивали крышки с ящиков и монотонными голосами вели нескончаемый счет.
И тут разом кончилась тишина. Сотни людей одновременно заговорили. Толпа хлынула к ящикам. Послышались шутки и смех. Кто-то, вскочив на станок, кричал: «Монтерам собраться у проходной!» Монтеры шли, расталкивая толпу. Они должны были наладить свет. Богачев тоже пошел к выходу. Факелы понесли к ящикам. Середина цеха погрузилась в полутьму.
Завкомовцы разложили на столах листы бумаги и взяли карандаши. Факелы двигались по цеху, и огромные тени плыли по стенам и потолку. Гул голосов нарастал, становился громче. Крыша была почти не видна, и казалось, что цех неслыханно высок и стены его уходят в самое небо. Очереди становились длинней и длинней. Они вились между стенками, и все вокруг выглядело странно, призрачно, необыкновенно. Мне показалось, что все это я вижу не на самом деле, что я читаю книгу, которая написана обстоятельно — нарочно, чтобы придать правдоподобие невероятному ее содержанию. Мы привыкли к тому, что необыкновенное случается в книгах, в кино или в играх, и когда мир вокруг нас вдруг становится необыкновенным, нам трудно поверить, что это происходит на самом деле.
В это время разыгрался скандал, который в ту удивительную ночь показался, может быть, самым странным из происходившего. Скандал устроил Шпильников. Злость в нем давно уже накипала, но мы все, занятые нарастающим темпом событий, не замечали этого.
Поводом послужило легкомысленное поведение будущих бойцов, а причины скрывались в особенностях характера помощника директора завода.
Дело в том, что Шпильников горячо и страстно любил людей. С давних лет для него, как и для большинства людей его среды и его поколения, счастье человечества было конечною, хотя и далекою целью жизни. Привыкнув думать, будто вся мудрость, накопленная человечеством, заключена в популярных брошюрах, он полагал, что знает про людей все, и притом совершенно точно. Он твердо выучил, что рабочих обуревает классовая солидарность, склонность к коллективизму и ненависть к буржуазии. Он твердо выучил, что бедняк ненавидит кулака, а середняк колеблется, но потом, объединившись с бедняком, находит свое счастье в колхоза Как человек недалекий, лишенный житейского опыта, который ему заменяло чтение популярных брошюр и слушание популярных бесед, он не понимал, что эти истины, правильные, когда речь идет о целых категориях людей, о многих десятках тысяч, никогда не исчерпывают каждого отдельного человека, воспитанного своей особенной, неповторимою биографией. Он ждал, что каждый человек будет вести себя так, как ведет себя его класс в целом. Те же люди, которых ему приходилось встречать, вели себя обычно иначе. Одни любили выпить, другие предпочитали собранию прогулку с девушкой, третьи покупали шелковые абажуры и рамочки для фотографий. И почти никто не высказывал в частных разговорах тех мыслей, которые должны были у него быть согласно его социальной природе. Не понимая разницы между конкретным человеком и обобщением, Шпильников вынужден был предположить, что все эти люди, которых он встречает, являются просто мерзавцами и негодяями, печальными исключениями из непогрешимого правила. Таким образом, любя некиих воображаемых, совершенных людей, он горячо и страстно ненавидел почти каждого встречавшегося ему человека.