Евгений Рудашевский – Стопа бога (страница 19)

– Скажите, Максим Сергеевич, какова мораль этой басни?

Мальчишка не ответил. После ядовитой, удушающей паузы Аркадий Иванович устало промолвил:

– Я повторю вопрос. В первый и последний раз. Будем считать, что вы, Максим Сергеевич, нервничаете. Вам страшно. И голос вас не слушается. Так бывает. Но вам придётся взять себя в руки. В конце концов, невежливо молчать, когда вам задают вопрос.

– Невежливо? – сипло выдавил Максим.

Это было первое слово, произнесённое им с тех пор, как его привели в подвал. Анна окончательно замерла в руках Шахбана. Со слезами посмотрела на Максима. Ждала. Верила в него. Забавно. В Шустова-старшего его друзья тоже верили. Даже в последние минуты их жизни – валяясь в луже собственной мочи, перемешанной с их собственной кровью.

– У вас нет повода на меня злиться, а значит, нет повода проявлять ко мне невежливость, – спокойно ответил Аркадий Иванович.

– Нет повода злиться? После всего, что вы с нами сделали?! – Голос Максима окреп.

– О, не вносите путаницу. И не обманывайте самого себя. Это сделал ваш отец, Максим Сергеевич. Он стал причиной ваших… затруднений. Поступки моих людей – следствие, а не причина. Так бывает, поверьте. Пока что вы ничем не лучше собаки. Собака кусает палку, которой её ударили, а не человека, который эту палку держит. Неужели вы так же наивны? Всегда ищите первопричину и боритесь с ней. Однажды это сослужит вам неплохую службу, поверьте мне на слово.

Фенхель – хорошая вещь. Освежает дыхание, а главное, облегчает пищеварение. Илья Абрамович забросил в рот ещё одну горсть зёрен и демонстративно отодвинул пиалу. Баникантха поторопился её убрать. Илья Абрамович не любил, когда после еды на столе оставалась посуда.

– Хорошо, – процедил Максим. – Тогда отпустите Диму и Аню. Они тут ни при чём. Виноват мой отец. И я готов платить по его счетам.

– Платить по его счетам? – Скоробогатову понравилось это выражение. Сейчас он наверняка улыбнулся – так неприметно, едва скривив губы, что посторонний человек ничего бы и не подметил. – Легко соглашаться на то, о чём вы не имеете представления. Вот вам ещё совет, не разбрасывайтесь обещаниями, когда от вас их не требуют. К тому же эти счета стали вашими ровно в ту минуту, когда вы затеяли свою игру. В ту минуту, когда купили билет в Индию. Разве я не прав?

– Но Дима и Аня ни в чём не виноваты! – с едва скрываемым отчаянием настаивал Максим.

Мальчишка слишком много себе позволял. И ведь он совершенно не понимал, что разговор с Аркадием Ивановичем – последний рубеж его жизни. Не стоило отвечать так грубо. Грубость и невежество быстро утомляли Скоробогатова.

– Они, Максим Сергеевич, тоже сделали выбор. Будем его уважать, к каким бы он ни вёл последствиям.

Максим впервые опустил голову. Всё-таки ему было неудобно стоять с затянутыми за колонну руками. Во время паузы оживился Дмитрий. Кажется, пробовал обратить на себя внимание Шахбана. Показывал ему, что хочет избавиться от кляпа и вмешаться в диалог. Шахбан, державший Анну, конечно, проигнорировал его.

– Досуг мне разбирать вины́ твои, щенок. Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать, – прошептал Максим достаточно громко, чтобы Аркадий Иванович его услышал. – Так?

Скоробогатов благосклонно усмехнулся:

– Вы бы удивились, узнав, до чего сейчас похожи на Сергея.

В его словах неожиданно появился слабый оттенок тепла. Илья Абрамович перестал жевать, замер. Давно не слышал этой интонации. Голос Скоробогатова остыл, обесцветился после смерти супруги, а после предательства Шустова-старшего охладел окончательно. В последние годы тепло возвращалось в слова Аркадия Ивановича лишь изредка, в общении с дочкой. И вот сейчас… Илья Абрамович покосился на Лизавету – знал, что она тоже почувствовала эти родные мягкие нотки, однако в тени не разглядел её лица.

– Позвольте мне сделать ещё одно отступление, – в колонках послышался шорох перебираемых бумаг. – Раз уж мы заговорили о вашем отце и начали цитировать классику, давайте я зачитаю вам последнее письмо Сергея. О, не беспокойтесь, оно коротенькое. Более того, письма как такового нет. Сергей спрятался за чужими словами. Он любил так делать. Хотя, надо признать, у него это выходило оригинально.

Шорохи прекратились. Аркадий Иванович, конечно же, достал очки из зелёного футляра с вензелем – ещё один подарок покойной супруги. Неторопливо двумя руками пристроил их к лицу. Пробежался глазами по строкам распечатанного письма, будто сверяя его со своими воспоминаниями о нём. Затем продолжил:

– Так вот, чтобы вы понимали, о чём идёт речь. Это письмо я получил в ответ на вопрос, почему Сергей с такой пренебрежительной лёгкостью украл у меня самое ценное, самое главное. Я не просил его одуматься, нет. Я слишком его уважал, чтобы говорить такую глупость. Я только попросил объяснить – почему. И вот что написал ваш отец. Без приветствия, без прощания. Голая, если позволите так выразиться, цитата:

«К лицу ли тому, кто оседлал Пегаса и взлетает к звёздам, обременять свой разум заботами о простых конюхах, которых он оставил внизу, в конюшне? Если вы не хотите, чтобы ваше творчество превратилось в жалкий лепет, отбросьте всякую мысль о тех, кто не способен вас понять. С них довольно и того, что им разрешают слушать и подбирать крохи, которые падают им в руки».

Надеюсь, вы внимательно слушали? – Аркадий Иванович, конечно же, привычным жестом приспустил очки. – Как вам эти «простые конюхи» и «подбирать крохи»?

Скоробогатов знал своё дело. Знал, что мальчишку нужно лишить последней надежды – даже той, в которой он сам себе не признавался. Лизавета рассказывала, как Максим ненавидит отца, как желает ему смерти, но Илья Абрамович был уверен, что в действительности Максим как никогда жаждет его найти, надеется, что тот придёт, быть может, прямо сейчас, в эту секунду, и всех их спасёт. Глупо. Ничто так не ослабляет человека, как скрытая, невыраженная надежда. Она разъедает, как проказа, не даёт ни единого шанса на самостоятельность и веру в собственные силы.

– На этом, Максим Сергеевич, предлагаю завершить вступительную беседу и перейти к делу. Итак, я задал вам вопрос. И теперь жду ответа.

В тишине было слышно, как Аркадий Иванович убрал письмо Шустова, как закрыл футляр для очков. После чего, конечно же, прикрыл от усталости глаза – Скоробогатов не любил такие долгие разговоры – и тихо повторил:

– Какова мораль басни?

– Вы тут все больные на всю голову. Чёртовы психи, вот какая мораль, – озлобленно, с придыханием ответил Максим.

– Ответ неверный, – разочарованно вздохнул Аркадий Иванович.

Едва он произнёс это, как в подвале отчётливо раздался узнаваемый хлопок. Анна, зажатая в руках Шахбана, взвилась. Не пыталась вырваться, не сопротивлялась. Просто приподнялась на мыски, вытянула шею.

Мизинец.

Мизинец левой руки. Ну конечно.

Шахбан всегда начинал с мизинца левой руки. Затем переходил к безымянному пальцу. Наконец ломал средний, указательный и большой. Всегда одна и та же, вполне действенная последовательность. У Шахбана был какой-то пунктик с этими пальцами. Илья Абрамович никогда не мог этого понять. Даже напрямую спрашивал Шахбана, но тот в итоге не говорил ничего путного.

Анна закричала.

Всегда бывает эта пауза. От неожиданности.

Стон, прорвавшийся сквозь кляп, был скорее стоном отчаяния и страха, чем боли. Настоящая боль ещё терялась в тумане шока. Вот дальше будет действительно больно. И с каждым пальцем боль будет усиливаться, становиться ужасающей в своей неотвратимости. А пока Анна даже толком не поняла, что случилось. Как и Максим, который с нелепой растерянностью уставился на подругу.

Шахбан вытянул вперёд связанные руки Анны. Чтобы Максим увидел её мизинец.

– Сколько пальцев осталось? – рутинно спросил Скоробогатов.

– Отпустите её… Отпустите! – задыхаясь, запричитал Максим. – Я всё скажу, всё! Отпустите! Я же сказал…

– Ответ неверный.

– Нет! – надрывно, разрывая горло и лёгкие, закричал Максим, но это не помогло.

Безымянный палец тяжело хрупнул. Хлопок выдался влажным, не таким звучным, как первый. На этот раз паузы не было. Анна застонала сразу. Повисла на руках Шахбана, стала сучить связанными ногами и так задрала подбородок, что теперь макушкой уткнулась ему в грудь. Её волосы сбились на влажное от слёз лицо. Кофточка окончательно перекосилась, ещё больше обнажив белую кожу под ключицами.

– Сколько пальцев осталось? – спокойно повторил Аркадий Иванович.

– Восемь! Восемь! Восемь! Восемь! – давился Максим и елозил по бетонной колонне. Приподнимался и опускался на ногах, только сильнее заламывая связанные руки. Дрожал всем телом. Несколько раз ударился о колонну затылком. Стиснув колени, перетаптывался по своим кроссовкам, будто вдруг решил сковырнуть их с себя. Подворачивая ступни, принимался выкручивать носком по полу и ещё несколько раз повторил шёпотом:

– Восемь. Восемь…

Дмитрий теперь лежал неподвижно. За всё это время не шелохнулся. Большие глаза смотрели в пустоту. Баникантха, довольный, жадно следил за происходящим, опасался упустить малейшую деталь и только перебегал глазами от Максима к Анне. Сальников же, наоборот, негодовал. Исподтишка бросал на Шахбана полные ненависти взгляды. Боялся, что тот зайдёт слишком далеко и ему, Сальникову, ничего не достанется. Лизавету Илья Абрамович вовсе потерял – как ни крутил головой, не видел её в подвале. Должно быть, ушла. Её можно было понять. Лизавета не любила такие сцены.