Евгений Рудашевский – Стопа бога (страница 18)

– Посмотрим, – в голосе Сальникова всё глубже звучало безумие, – может, вас отпустят. Живыми. Вот только кто захочет жить после такого? – Сальников наклонился и, не убирая ноги, вцепился пальцами Анне в волосы. Анна закричала, но сквозь кляп просочилось лишь жалкое мычание.

Илья Абрамович с негодованием отметил на столе несколько капель соуса. Должно быть, отвлёкся на Сальникова и не заметил, как они сорвались с ложки. Подозвал Баникантху, чтобы тот убрал пустую тарелку и протёр стол.

– Хватит!

Услышав этот властный голос, все замерли.

Лизавета умела застать врасплох. Она бесшумно спустилась по лестнице в подвал, прошла возле колонн и сейчас, никем не замеченная, остановилась у стола с монитором. Значит, видела последнюю сцену с Анной.

Сальников мгновенно отступил. И не думал перечить. Здесь никто бы не захотел разозлить Лизавету Аркадьевну. Каждый из присутствующих: Салли, Баникантха, Шахбан и даже Илья Абрамович – успели в своё время узнать, каково это – вызвать недовольство единственной дочки Скоробогатова.

– Всё готово. Отец скоро выйдет на связь, – сказала она, ни к кому не обращаясь лично.

Илья Абрамович с удивлением отметил, что Лизавета переоделась в индийские вещи – длинную тунику с разрезами по бокам и короткие бесформенные штаны со множеством складок. Взяла этот наряд из вещей Анны. Странная прихоть.

Салли бросился к компьютеру проверять скайп. Баникантха с ещё большим усердием принялся тереть стол, давясь бетелевой слюной – сплёвывать на пол в присутствии Ильи Абрамовича ему запрещалось, – а Шахбан встал над Анной, чтобы по заранее условленному знаку поднять её на ноги. При этом не спускал с Лизаветы своих тёмных глаз. Всегда смотрел на неё с обожанием. Так смотрит на чёрную статую повелительницы Кали индийский жрец, готовый без раздумий выполнить любое, даже самое нелепое или отчаянное поручение.

Надо было видеть, с каким лицом Шахбан два месяца назад услышал от Лизаветы приказ ударить её по щеке. Он остолбенел. Лизавете пришлось прикрикнуть на него. Шахбан потом не находил себе места – никогда прежде Илья Абрамович не видел его настолько угнетённым. Припухлость на щеке теперь, конечно, прошла, однако на острых скулах Лизаветы до сих пор были заметны жёлтые пятна синяков.

Максим смотрел на неё с немой злостью. Напрасно. Он был обязан ей жизнью. Ведь именно Лизавета предложила своему отцу, Аркадию Ивановичу, действовать хитростью: исподволь заставить Максима расшифровать письмо Шустова-старшего, разобраться с маской и глобусом, наконец, отправиться в Ауровиль.

Сейчас Лизавета стояла возле Максима. Смотрела ему в глаза. Кажется, что-то говорила – слишком тихо, чтобы разобрать слова. А Баникантха тем временем принёс Илье Абрамовичу две пиалы: одну с лакричными конфетами, другую с зёрнами фенхеля. Отлично! Очень даже вовремя. Илья Абрамович любил сладковатый, отдающий не то анисом, не то мятой, освежающий вкус лакрицы. Он напоминал ему о сиропе, которым его в детстве поила мама всякий раз, когда Илья Абрамович, тогда ещё просто Илюша, подхватывал простуду.

Из настольных колонок раздалось знакомое бульканье скайпа. Салли и Лизавета отошли в сторону, чтобы не загораживать Максима от камеры, а Шахбан по знаку Ильи Абрамовича подхватил Анну – поднял её с пола и, обхватив руками, прижал спиной к своей груди. Анна, пошатываясь на связанных ногах, пыталась сопротивляться, но Шахбан не обращал на это внимания.

Бульканье прекратилось. Аркадий Иванович ответил.

Глава девятая. Скоробогатов

Илья Абрамович сидел позади монитора и не видел изображения, однако в точности знал, что сейчас открылось Максиму. Аркадий Иванович Скоробогатов был в своём кабинете на проспекте Сан-Франсиско-Хавьер. Значит, сидел за дубовым столом восемнадцатого века, покрытым зелёным сукном, украшенным резными доспехами по углам массивных ножек. По кромке стола были расставлены малахитово-бронзовая лампа с личным вензелем на основании, малахитовый прибор с визитницей, держателем перьевой ручки и ёмкостью для чернил, несколько статуэток, напоминавших Скоробогатову о его жизни в России, среди них – медведь из чароита, подарок от Ольги Константиновны, нынче покойной супруги Аркадия Ивановича. За его спиной поднимались стеллажи рабочей библиотеки и напольный – в дубовой раме – рельефный глобус, вот уже восемь лет как повёрнутый к столу Южной Америкой.

– Максим Сергеевич, – промолвил Скоробогатов. – Вот мы и увиделись. Кажется, быстрее, чем вы рассчитывали.

Спокойный, по-своему усталый и в то же время непоколебимо тяжёлый голос. После смерти жены Скоробогатов всегда так говорил. Даже в минуты страшного гнева. Впрочем, он был страшен не словами, а тем, что следовало за ними. Всех, кто общался с Аркадием Ивановичем вживую, сразу поражало жутковатое чувство неотвратимости.

– Вижу, вы пошли по стопам отца. Отправились в землю чужих народов испытать во всём хорошее и дурное. Ну что ж, если верить Екклесиасту, именно так поступают мудрецы.

Максим не отвечал. Жадно всматривался в экран, будто мог разглядеть в нём нечто важное – то, что помогло бы ему и его друзьям спастись. Значит, тоже уловил эту прямолинейность, неотступность… Из последних сил сопротивлялся чувству обречённости. Ничего, рано или поздно все через это проходят.

– Мне рассказали о ваших подвигах. Признаюсь, я впечатлён. Ваш отец любил загадки. Мои люди не смогли решить ни одну. А вам хватило нескольких месяцев. Сергей гордился бы вами.

Максим по-прежнему не произнёс ни слова. Только покусывал сухие губы и время от времени бросал пустые взгляды на Лизавету, которую раньше называл исключительно Кристиной. Илье Абрамовичу, сейчас наслаждавшемуся лакрицей, до сих пор казалось невероятным, что Лизавете удалось провести всю семейку Шустовых-Корноуховых – убедить их, будто она дочь Абрамцева. Молодец. Знает своё дело.

– Вижу, вы не в настроении говорить. Напрасно. Вы как тот соловей, который пел днём, а угодив в клетку, поумнел и стал петь по ночам. Вот только, в отличие от соловья, вы знали, на что идёте. Не правда ли?

За этим словами последовала тишина. Колючая, разъедавшая, заставлявшая прислушиваться к каждому доносящемуся из колонок шороху. Даже Анна и Дмитрий больше не издавали ни звука.

– Ну хорошо, – наконец вздохнул Скоробогатов. – Тогда позвольте мне развлечь вас. Самую малость.

Илье Абрамовичу не нужно было заглядывать в монитор, чтобы в точности узнать, что сейчас делал Аркадий Иванович. Он мог с закрытыми глазами, до мельчайших подробностей, по одной только интонации определить, как сидит Скоробогатов, как изменяются его мимика и положение рук. Сейчас Аркадий Иванович склонил голову. Согнув на правой руке пальцы, рассматривал ногти, а подушечкой большого пальца поглаживал палец безымянный. И если бы Максим знал Скоробогатова, он бы этому не обрадовался.

– Вы почти не общались с отцом. Давайте я восполню этот пробел. Видите ли, Максим Сергеевич, ваш отец любил басни. Его забавляла иносказательная мораль. Он называл её самым гениальным и самым нелепым изобретением человека. Не буду спорить. Так вот, Сергей как-то рассказал мне индийскую басню. О своенравной птичке. Предположим, что это был дрозд.

Выдержав паузу, Скоробогатов снова заговорил:

– Когда остальные птицы собрались на юг, наш дрозд отказался лететь в стае. Заявил, что он создание свободное, не будет подчиняться приказам, даже если это приказ самóй природы. Остался на севере, где провёл такое счастливое лето и рассчитывал провести не менее счастливую зиму. Как вы догадываетесь, Максим Сергеевич, с каждым днём становилось всё холоднее, а в первые заморозки дрозд так озяб, что едва поднялся с земли. Взлетев, уже без раздумий отправился на юг, вслед за другими птицами. Но далеко не улетел. Поздно. Пошёл снег, и крылья нашего дрозда обледенели. Он боролся из последних сил, а потом упал на землю. И приготовился умереть. Проклял свою глупость, а заодно и своих друзей, которые улетели без него.

Наш дрозд был уверен, что худшее с ним уже случилось, ведь он умирал, – продолжал Скоробогатов. – И тогда проходившая рядом корова уронила на него густую лепёшку навоза. Не удивляйтесь, ведь басня индийская. Индийцы любят неожиданные повороты. Так вот, дрозд совсем приуныл от унижения, а потом вдруг почувствовал, что согревается. Лепёшка-то была свежей, горячей. Дрозд приободрился. Отогревшись, решил, что всё неплохо. И так ему стало радостно, так легко, что он запел. Поверил в свою неуязвимость. И его задорную песню услышал деревенский кот. Кот, как вы понимаете, быстро отыскал нашего дрозда и, довольный, съел, даже не испачкав мордочку.

Устав от лакрицы, Илья Абрамович зачерпнул горсть фенхеля и залпом отправил его с ладони в рот. Уже слышал эту басню. И знал, к чему всё идёт. Мельком посмотрел на остальных. Лизавета сейчас отошла в тень за колонну. Шахбан, державший Анну, ухмылялся – басня ему пришлась по вкусу. И даже Баникантха, довольный, скалился покрасневшими зубами. Конечно, не понял ни слова, но, должно быть, заметил ухмылку Шахбана – вторил ей без лишних размышлений.

Максим успокоился. Опять выглядел неприступным и твёрдым. Так и не отвёл взгляда, настойчиво, с нескрываемым вызовом смотрел в монитор. Напрасно.