Евгений Рудашевский – Глаза смерти (страница 64)
Ты будешь волноваться. Но я не могу поступить иначе. Ты рассердишься. Но я должен всё сделать сам. Доверься мне. Я обдумал все возможные варианты. Этот – единственный».
Максим переписывал письмо: сокращал его до нескольких строк, увеличивал до нескольких страниц. Стирал и писал заново. Боялся, что мама наделает глупостей, понимал, что никакие слова для неё не прозвучат достаточно убедительно. Поэтому решил поставить в копию отчима. Знал, что Корноухов пойдёт на всё, лишь бы защитить маму, и надеялся на его поддержку.
Написать письмо Шмелёвым было проще. Максим коротко сообщил им, что дальше собирается действовать в одиночку. Настоятельно попросил пересказать историю последних месяцев своим родителям и предложил им уехать на всё лето из Москвы, а лучше – из России. Родители Ани и Димы имели право знать, с какой опасностью столкнулись.
Оба письма Максим зашифровал многоалфавитным шифром с ключевым словом «Изида». Решил, что так выиграет время. Мама и Шмелёвы, конечно, сразу догадаются, как именно прочитать письмо, но это займёт у них не меньше часа, а то и двух.
– Пока всё спокойно, – отчитался Дима.
– Ещё только двадцать минут.
– Ты уверен, что Кристина вообще появится?
– Уверен, что не появится.
– Тогда зачем…
– Хочу убедиться.
Последние пять дней Максим жил в хостеле. В университет даже не заглядывал. Только написал в деканат, что по семейным обстоятельствам вынужден уехать из Москвы. Знал, что его всё равно отчислят. Не было времени собирать документы для академического отпуска.
Деньги, когда-то отложенные на фотоаппарат, потратил на авиабилеты. Заодно продал по интернету новенький ридер, так неудачно подаренный отчиму. Немного занял у Димы. Не хотел этого делать, но других вариантов не нашлось. Обещал Диме расплатиться при первой возможности.
Никому не сказал о задуманном. Так проще.
Вчера получил визу. Наконец пригодился загранпаспорт. Оформил его в десятом классе, когда мама и отчим запланировали встретить Новый год в Черногории. Путешествие сорвалось, а паспорт остался. Максим никогда прежде не был за границей. И не думал, что первая поездка окажется именно такой.
– Макс… Кто-то пришёл. Идёт к Артуру. И если это Кристина… Чёрт, знаешь, она изменилась.
– О чём ты?
– Для начала, она полысела и… ну да, точно, отрастила усы. Ещё и в мужском костюме заявилась.
Артур оделся в толстовку с капюшоном и джинсы, чтобы издалека напоминать Максима.
– Этот с усами сел к Артуру.
Дима молчал слишком долго.
– Что там?
– Подожди.
Как Максим и предполагал, Кристина прислала вместо себя кого-то другого. Больше не было смысла надеяться на её помощь. Игры закончились.
– Ушёл, – с явным облегчением сказал Дима.
Максим попросил передать Алине, чтобы они не торопились:
– Пусть посидят ещё минут двадцать.
Чуть позже Дима перезвонил и сказал, что Артур порядком перепугался, когда увидел напротив себя этого человека. Тот даже ни о чём не спросил. Сел за его столик. Посмотрел, чем занимается Артур. Огляделся. И ушёл.
– Ты вообще где? И что всё это значит? – Дима заподозрил неладное.
– Это значит, что Кристина теперь для нас так же опасна, как Скоробогатов.
– Слушай, мне не нравится твой голос. Что происходит?
– Через полтора часа отправлю тебе письмо.
– Письмо? Макс…
– Прочитай его, и всё поймёшь. Прости, мне пора.
Максим отложил телефон. Когда Дима попробовал ему перезвонить, сбросил. Взглянул на табло вылетов. В Шереметьево было людно, и сейчас это успокаивало. Максим сидел в углу перед стойкой пятьдесят седьмого выхода, ждал приглашения на посадку. Старался не смотреть по сторонам, а лицо прятал под козырьком кепки. Сомневался, что люди Скоробогатова могли его выследить, однако не хотел рисковать.
Повторял выписанное отцом стихотворение об Изиде. Вновь и вновь спрашивал себя, что оно означает и почему лежало на дне архивной коробки. Отец не мог оставить его просто так. Если это был очередной знак, то Максиму по-прежнему не удавалось его прочитать.
Отец не боялся смерти, это уж точно.
Вздохнув, Максим теснее прижался к холодной спинке из перфорированного металла. Хотелось стать крохотным и затеряться, закатиться в самый пыльный уголок и лежать неподвижно, с закрытыми глазами.
Он не позволял себе задремать – опасался пропустить начало посадки и хотел ещё раз спокойно обдумать новость, которую вчера получил от мамы. Новость, окончательно убедившую в изощрённости, в пугающей одержимости Скоробогатова, хотя и показавшую его не таким уж безрассудно жестоким.
Мама поздно ночью написала:
«Дима жив».
Потом прислала ещё одно сообщение:
«Я не разговаривала с ним, но знаю, что он вернулся на работу».
Максим спросонья не сразу сообразил, о каком Диме идёт речь, а когда понял, подскочил на неудобной кровати с продавленным матрасом. Зажёг светильник и несколько раз перечитал мамины эсэмэски, будто не был уверен, что правильно разобрал её слова.
«Дима жив»… Уж конечно, речь шла не о Шмелёве. На всякий случай Максим решил уточнить. Не поверил в то, что это возможно.
«Какой Дима?»
Долгую минуту настойчиво смотрел на экран в ожидании ответа.
Мама ответила:
«Деталей пока не знаю. Всё это странно».
И следом:
«Дмитрий Иванович».
Максим всё понял правильно. О том, чтобы выспаться перед тяжёлым днём, уже не было и речи. Всякий сон пропал.
Мама писала о владельце аукционного дома, об Абрамцеве.
Но как? Как такое возможно? Максим вновь и вновь перечитывал сообщения. Даже думал позвонить маме, но не решился.
Жив. Вернулся на работу.
Что это означало? И почему Абрамцев вот так объявился, словно и не пропадал никуда, а просто уезжал в командировку или отпуск? Исчез после того, как мама забрала картину. И вернулся после того, как Максим узнал правду о Кристине…
До рассвета он терзал себя этими вопросами, судорожно перебирал события последних месяцев, а потом вдруг почувствовал облегчение – по единому щелчку всё встало на свои места.
Отец сбежал почти девять лет назад. Люди Скоробогатова тогда первым делом обыскали мамину квартиру в Ярославле. Не нашли никаких зацепок, поверили, что Шустов-старший окончательно порвал со своей семьёй. Быть может, какое-то время следили за мамой, но потом оставили её в покое. И все эти годы искали «Особняк» в надежде, что полотно выведет их на Шустова и на то, что он украл у Скоробогатова: документы, карты, ещё одну картину, сразу несколько картин – да что бы там ни было, это уже не имело значения, будь он проклят со всеми своими
Вот почему Абрамцев легко отпустил Берга! Подписал с мамой договор и формально мог ей отказать. Проявил удивительную щедрость – отказался от выгодной сделки и даже не поинтересовался, из-за чего мама вдруг передумала продавать полотно и что собирается с ним делать. Уж конечно, поступил так не в память о старой дружбе, нет. Из страха перед Скоробогатовым. Или за плату. Но скорее из страха. Тут ведь даже пытать не обязательно. Достаточно напомнить, что случилось с Покачаловым, с Сальниковым, а главное – с его женой и дочкой. И Абрамцев идеально сыграл отведённую ему роль. Собственно, от него требовалось немного: вернуть картину владельцу, а потом наглухо исчезнуть на пару месяцев.
С того мгновения, как Максим впервые вошёл в двери «Старого века», пути назад уже не существовало. Игра началась. И Скоробогатов сделал всё, чтобы запугать маму. Человек с его возможностями при желании легко заполучил бы «Особняк» задолго до аукциона и без лишних скандалов. Однако его целью была не картина. Скандал, устроенный в аукционном доме, и мнимый покупатель, интересовавшийся полотном ещё до выставки, стали первым шагом в задуманной им партии, не более того.
Постоянный страх. Паранойя. Вот чего добивался Скоробогатов. Погром в доме, нападение на отчима, сломанные пальцы сокурсника, даже сомнительная замена преподавателя в университете – всё это было выверенной частью его спектакля. Если б они действительно хотели найти Максима по блокноту, который он оставил в реставрационной мастерской, сделали бы это тихо и неприметно. К чему устраивать цирк с появлением доцента, который, едва представившись, сразу потребовал предъявить ему списки экзаменационных репортажей? Скоробогатов знал, что Максим заподозрит неладное, увидит последовательность: забыл блокнот – появился доцент, избили Шульгу – напали на Корноухова. Увидит и испугается. И передаст свой страх маме, которая и без того будет в ужасе от происходящего.
Стоя в больнице возле мужа, видя тревогу собственного сына и разгромленный дом – видя, как рушится её жизнь, она должна была в отчаянии связаться с Шустовым, попросить его о помощи. Так думал Скоробогатов. И ошибся. Мама не знала, где сейчас отец, не могла ни позвонить, ни написать ему.
Возможно, Скоробогатов надеялся, что Шустов объявится сам – каким-то образом услышит о том, что творится в жизни его сына и бывшей жены, почувствует вину и постарается их выручить. Глупая надежда.