Евгений Рудашевский – Глаза смерти (страница 30)

Максим крепче сжал ладонь Кристины.

– Если это вообще те же люди, – промолвил он задумчиво.

– Того с бородой я узнала. Трудно забыть его взгляд. Он ведь на выставке смотрел на меня так же. Будто знал, что мы ещё встретимся, что он… – Кристина почувствовала, как вновь подступает дрожь. – И у них были ключи от квартиры. Папины ключи.

– Дмитрия Ивановича? С чего ты взяла?

– Брелок. Старый брелок из Парижа. С Эйфелевой башней, – тихо ответила Кристина.

Перейдя через мост, они свернули направо, в сторону Клушино. Прошли вдоль темневших в ночи железобетонных бассейнов – Максим сказал, что это старые отстойники. Словно хотел таким объяснением смягчить их пугающий апокалиптичный вид.

Кусты и деревья быстро обступили дорогу, окончательно спрятали её в сумраке. Сюда едва проскальзывал свет звёзд и половинчатой луны. Кристина усмехнулась.

– Что?

– Неделю назад я бы тут вся тряслась от страха.

– А сейчас?

– После того как меня в пустой квартире допрашивали три незнакомых здоровяка? – Кристина опять усмехнулась, и смешок вырвался чересчур звонкий, надорванный. – Нет уж. Думаю, на сегодня я свой запас страха исчерпала. И твоим отстойникам меня точно не одолеть.

– Ты смелая.

Кристине понравилось, как он это сказал. Будто в самом деле считал её смелой, а не просто хотел приободрить.

– А ты? Тебе страшно?

– Страшно.

– Боишься, что они теперь и к вам вломятся?

– Может, так было бы лучше.

– Ты о чём?

– По крайней мере, пойму, что им надо. И отдам. Сразу. Не раздумывая. Если у нас это действительно есть.

– Что им ещё нужно? Они ведь получили картину, за которой охотились! Или… Послушай, а друг твоей мамы…

– Погосян. Мама на днях поедет в Питер к его жене.

– Зачем?

– Расскажет ей, что произошло на самом деле. Говорит, что должна это сделать. Потому что многим обязана Погосяну. У него своих детей не было и… то есть нет. У него нет своих детей. – Максим вздохнул. – Как же мне это надоело. Не знаю, как правильно говорить: в прошедшем или настоящем.

– Я теперь говорю в прошедшем, – прошептала Кристина.

Какое-то время шли молча, но молчание сейчас было нестерпимым – оно возвращало Кристину туда, в пустую квартиру, к трём незнакомым мужчинам, которые встретили её в коридоре. Только что принимала душ. Неторопливо вытиралась свежим хлопковым полотенцем. Одевалась, смачивала лицо тоником и думала после ужина позвонить маме. А когда вышла из ванной, увидела их.

– Так вот, – заговорила Кристина, отгоняя воспоминания. – А не мог Погосян сам украсть картину? То, что ты говорил про внутренний слой, про эти странности со всем, что там изображено, и… Может, те, кто охотится за «Особняком», не знают, что картина пропала? Вот и думают, что вы её до сих пор прячете?

– Не знаю, Кристин, я уже ни в чём не уверен. Но, скорее всего, нет. Тут что-то другое.

– Что?

– Не знаю! – Максим ответил с неожиданным раздражением и отпустил руку Кристины.

Она отстранилась от него и теперь шла чуть в отдалении, а руки поторопилась спрятать в карманах кардигана.

– Прости.

– Мы сейчас оба на взводе. И ты так и не сказал, синяк-то у меня большой? Я только в такси увидела. А зеркальца с собой нет.

Максим вновь не ответил. Вместо этого рассказал, как «Особняк» вообще оказался у его мамы. Рассказал об одержимости собственного отца, с которым не общался почти десять лет, о его охоте на древности и неудачных экспедициях чуть ли не по всему земному шару. О том, как отец пропал, связавшись со Скоробогатовым. Как однажды прислал картину Берга и письмо, о котором мама за все годы ни разу не упомянула.

– Слышала о таком?

– О Скоробогатове? Нет. Если папа и работал с ним, я ничего не знаю. Думаешь, картина принадлежала ему?

– Может быть. Я вообще не знаю, откуда у отца появился «Особняк». И не представляю, над чем он работал, когда решил нас бросить.

– А там, на первоначальном слое, ну… странный город Берга с колониальными домами и этим символом – думаешь, это как-то связано с одним из потерянных городов, которые искал твой отец?

– Не знаю. Да и сомневаюсь, что такие города вообще существуют. А если и существуют, то… Какая там mysterium tremendum? Руины да кости. Может быть, золото. Разве оно того стоит?

У Кристины завибрировал телефон. Она успел сунуть руку в карман джинсов и сбросить вызов до того, как мелодия звонка стала различимой. Зажала кнопку выключения, но вовремя остановилась – вспомнила, что телефон выключается со звуком. Могла зажать динамик, но была уверена, что в ночной тишине Максим всё равно что-нибудь услышит. Начать говорить и постараться голосом заглушить проскальзывающие обрывки мелодии – опасно. В итоге Кристина переложила телефон в карман кардигана и теперь не выпускала его, чтобы в случае чего сбросить новый вызов.

– Знаешь, – продолжал Максим, – мне иногда кажется, что лучше бы отец умер. До того, как сошёл с ума со своими экспедициями. До того, как бросил маму ради очередной безумной идеи. И я бы смог его любить. Просто хочу, чтобы у меня была возможность любить отца. А он отнял даже это.

– Не говори так.

– Но это правда.

– А я бы предпочла, чтобы мой отец был жив и отправился в какое-то невероятное путешествие – разгадывать тайны и загадки, настолько древние и настолько глубокие, что им нужно отдать всю жизнь. Я бы знала, что он не вернётся, но могла бы представлять, что он где-то там, в сáмой гуще приключений, в джунглях или песках, а из любой передряги всегда выходит живой и невредимый.

Кристина верила своим словам. Они с Максимом приблизились к переходу под пустой автострадой, и вся эта придорожная будничность с тяжёлым асфальтом и пыльной обочиной только усилила её чувства. В дороге не думаешь о боли, сомнениях и собственной слабости. У тебя просто не остаётся времени для всей этой бессмысленной рефлексии.

– Ты поэтому не взял у мамы письмо?

– Что?

– Ты сказал, вместе с картиной твой отец передал письмо.

– Он его отправил своему сыну. А у меня нет отца.

– Не говори так. Он, конечно, плохо поступил, но отец у тебя всё-таки один, и другого не будет. – Кристина затронула не самую надёжную тему и на всякий случай оговорилась: – Правда, у тебя есть отчим.

– Плохо поступил? – Максим опять перебил её. – Плохо?! Когда отец к нам приезжал в последний раз… через год слёг дедушка. У него обнаружили глиобластому. Опухоль мозга. И она сидела глубоко. Понимаешь? В Ярославле, а потом и в Москве нам сказали, что не смогут оперировать. Сказали, что дедушка продержится от силы полгода. И умрёт в бреду, с жуткими головными болями, а под конец ничего, кроме этой боли, не будет чувствовать.

Отца рядом не было, – напористо продолжал Максим, – и всем занималась мама. Мама возила дедушку по клиникам. В итоге нам сказали, что нужно ехать в Германию или в Израиль. Мама выбрала Израиль. За операцию – два миллиона триста сорок тысяч. И это только операция. А ещё нужны перевозка, обследование, реабилитация.

И отца рядом не было. Мама и без него решила, что сделает всё возможное. Потому что любила дедушку. Он всегда нам помогал. И сына своего он любил, хотя не разделял его сумасшествия. Но сына рядом не было. И мама взяла кредит, с которым до сих пор мучается. Из-за которого её жизнь превратилась в постоянную выплату процентов. Каждый месяц. Уже семь лет. И ещё три года будет выплачивать. И да, если бы не Корноухов, она бы не справилась. А врачи тогда сказали, что операция всё равно не спасёт дедушку. Потому что ему уже было почти семьдесят, а в таком возрасте можно вообще умереть на операционном столе. Понимаешь, да? Сказали, что после операции дедушка проживёт недолго. Мама знала, что в лучшем случае купит ему год жизни. Год!

Максим, словно напуганный своими эмоциями и словами, ненадолго замолчал, но потом вновь заговорил, с тем же напором:

– Так вот, отца рядом не было. Мама пыталась звонить ему, передавала сообщения через друзей. А он не приехал. Не помог с деньгами. И да, когда дедушка вернулся из Израиля, я первым делом выбросил всё, что у меня осталось от отца. Потому что понял, что отца у меня по-настоящему не было никогда.

И следующий год мы жили у дедушки. Ухаживали за ним. А мама брала новые кредиты, чтобы покупать ему лекарства, чтобы возить на процедуры. Потому что у него отказывало всё тело. И да, нам помогал Корноухов. Не отец. А чужой человек. А когда дедушка совсем слёг, Корноухов поставил ему школьную доску и заново обучал алфавиту. Знал, что дедушка долго не протянет, но видел, что тому нравится учить буквы…

Отец только прислал эту чёртову картину. Если он думал так купить прощение, то ошибся. Он сделал только хуже. Погубил и твоего отца. И Погосяна. И погубит ещё кого-нибудь, раз уж эта история никак не закончится. Кристин, мне правда жаль, что всё вот так…

Максим остановился. Приблизился к Кристине и как-то неловко, неуверенно обнял её.

– Ведь это безумие, – шептал он, и Кристина чувствовала его прерывистое дыхание. – То, что происходит с тобой, с нами. Ведь так не должно быть.

Кристина обняла Максима в ответ. Привстала на цыпочки и положила голову ему на плечо. Подумала, что начинает к этому привыкать: теперь, думая о Максиме, всё чаще вспоминала его руки, запах его одежды, голос и даже то, как он смотрит, – с мягкой усмешкой, за которой неизменно пряталась живая неподдельная грусть. Кристина повела головой, словно устраиваясь на свежей перине, и теснее прижалась щекой к его шее. Краешком губ почувствовала тепло его кожи. Затем прошептала: