Евгений Рудашевский – Глаза смерти (страница 26)
– Я тебя разбудила?
– Нет. Просто услышал, что ты плачешь.
– Я не плакала… Так, грустила.
– А вино?
– Ну, Паша предупреждал, что свиные рёбрышки в винном соусе доведут до алкоголизма, – мама чуть улыбнулась.
– Не смешно.
– Максим, не играй эту роль. Тебе не идёт.
В неловкой тишине Максим опустил взгляд. Пожалел о том, что вообще проснулся сегодня ночью. Как никогда сильно почувствовал себя здесь, в этом доме и вообще в Клушино, чужим. Он теперь везде был чужим.
– Это я их всех… Они из-за меня погибли.
Максим увидел, что мама опять плачет. Уставшее лицо не изменилось, осталось бледным, безучастным. Даже дыхание не сорвалось, будто последние преграды, прежде заставлявшие кривиться, задыхаться, давно лопнули, и теперь ничто не сдерживало слёзы – они беспрепятственно струились по щекам прозрачными змейками.
– О чём ты? – Максим, пересилив себя, прошёл вперёд.
Сел на краешек кровати.
– Андрей, Дима. Они не вернутся. Так глупо…
– Они знали, на что шли.
– Нет, Максим. Никто на самом деле не знал, на что идёт.
– Значит, и ты не знала.
Мама едва улыбнулась. Громко, настойчиво высморкалась. Взяла стакан. Помедлила, смущённая присутствием сына; всё же допила остатки вина и тут же налила ещё.
– Помогает?
– Не очень.
Вчера в «Фонтанке» написали об исчезновении Погосяна. Небольшая заметка в разделе «Происшествия». Сказали, что сотрудники музея обеспокоены, что раньше Погосян никуда не пропадал. Иногда уезжал, конечно, но всегда предупреждал коллег. Полиция опрашивала его знакомых, надеялась на лучшее и всё в таком духе. Бэкграундом приводилась общая статистика пропавших людей в Северо-Западном федеральном округе. Ничего нового, ничего интересного. Максим не стал говорить об этом маме.
Только сейчас понял, что на пледе лежат письма отца и та единственная из оставшихся фотографий, где родители стоят возле ветвистого дерева. Фотография из индийского городка, на которой они выглядели такими счастливыми.
– «На старом месте возле парка в семь» – это где? – спросил Максим.
– Что? А… – мама провела рукой по пледу. Наугад взяла одно из писем. – Да, мы там встречались. Это недалеко от Тверской. Небольшой парк с фонтаном. Кажется, до сих пор открыт. Я его давно не видела. И что-то не хочется.
– Понимаю. – Максим не был уверен, говорит ли мама об отце или всё-таки о парке с фонтаном.
Знал, что поступает плохо, но решил воспользоваться положением. Если не для себя, то для Кристины.
– Мам, «Особняк на Пречистенке» как-то связан с отцом?
Мама ответила не сразу. Большими глотками выпила вино. Отставив стакан, вздохнула и невидящим взглядом принялась осматривать письма, словно сейчас, столько лет спустя, могла как-то иначе расшифровать их содержание.
– Что значит «Mysterium tremendum»? – Максим не сдавался.
Давно, ещё в детстве, узнал значение этой фразы, но сейчас пытался хоть как-то вывести маму на разговор. Она рассеянно перевернула фотографию. Кивнула и прошептала:
– «Великая тайна». Точнее, «тайна, внушающая благоговение». Да, Серёжа любил тайны. Особенно любил большие тайны. Такие, чтобы накрывали с головой, если ты понимаешь, о чём я.
– Понимаю.
– Нет, Максим, не понимаешь. – Мама уже не плакала. Смотрела пустыми глазами сквозь свои руки. Наклонила голову. Если бы не Максим, она бы так и уснула в кресле.
– Чего не понимаю?
– Я хотела, чтобы у тебя был нормальный отец. Живой отец. Я, конечно, не знала, что всё так кончится, но могла бы догадаться.
Мама говорила тихо. Скользила по винным парам куда-то вглубь тяжёлых видений. Не сопротивлялась подступавшей дрёме. А потом вдруг взглянула прямиком на сына. И в этом взгляде уже не было пустоты. Только боль.
– Всё началось с какой-то ерунды. Забавное приключение, не более того… Когда мы познакомились, я только-только поступила в Строгановку, а Серёжа учился на четвёртом курсе. Через год мы поженились. Всё было очень быстро и… Он весь светился от воодушевления, с такой жадностью взялся за это дело.
– О чём ты?
– Антиквариат. Серёжа обожал вещи с историей. Знаешь, меня это тогда забавляло. Он совсем не расстраивался, если… Он купил тогда новенький ноутбук «Тошиба», ты таких и не видел. Большая серая коробка, а вместо… такой панели, как мышка…
– Тачпад.
– Да, точно. Так вот, вместо тачпада там была зелёная пупырышка прямо на клавиатуре, между букв. Как маленький джойстик… Да, о чём это я? Вот. Прошла неделя, а он умудрился в поездке поцарапать корпус. И знаешь, он этому очень обрадовался. Смешно. Он всегда говорил, что вещь должна быть с историей, иначе она пустая. «У человека – душа, у вещи – история». Да, Серёжа всегда так говорил.
С каждой минутой мамин взгляд становился всё более осмысленным, твёрдым. Она уже не путалась в словах. И только в её голосе угадывалась неизменная горечь.
– После института Серёжа пошёл в антикварную лавку. Девяносто пятый год. Люди тащили всякие древности из музеев, особняков, из церквей. Пропадали целые коллекции, которые потом всплывали где-нибудь далеко за границей. Там, конечно, не только краденое было, но без этого не обходилось.
Серёжа помогал в оценке вещей, собирал материалы для реставраторов. Ведь иногда приносили настоящую рухлядь. Растрёпанные книги в старых кожаных переплётах, иконы в серебряных киотах, всякую дореволюционную мебель, картины, оружие. Много чего. В лавке всё скупали за бесценок, восстанавливали и потом продавали раз в двадцать-тридцать дороже, если не в сотню раз. А чтобы восстановить, нужно было точно знать, что это и как оно выглядело раньше. Вот этим Серёжа и занимался. И он был одержим работой. И так загорался каждой новой историей, что загорались все вокруг. Вдруг начинало казаться, что всё это действительно безумно важно, интересно.
– Отец торговал краденым? – тихо спросил Максим.
– Он не думал об этом. Ему было всё равно. Краденое или купленное.
– Главное, чтобы с историей.
– Да. Но ты не думай, он… Тогда ведь часто обманывали людей, иногда подделывали документы, но лавка, в которой работал Серёжа, почти всё продавала за границу, и требовались подлинники. Серёжа был этому только рад. А ведь это сложная работа. Хочешь доказать, что какое-нибудь там полотно действительно принадлежало Голицыным? Тебе мало провести атрибуцию и установить, что это подлинник восемнадцатого века. Нужно поднимать архивы, искать письма, в которых эта картина упоминалась, искать какие-нибудь портреты, где фоном могло висеть именно это полотно. Понимаешь?
Максим кивнул. Встав с кровати, пересел на край письменного стола. С тех пор как родители разошлись, мама почти не упоминала отца и уж, конечно, не рассказывала о нём так подробно.
Максим не был уверен, что действительно хочет всё это слушать, но пока терпел.
– Долгая, тяжёлая работа, – продолжала мама. – И Серёжа с ней хорошо справлялся. Бесконечно дотошный. Никогда не сдавался. А потом ему обычных картин и старых барочных кресел стало мало. Во всех архивах он натыкался на… ну, скажем так, загадки. Намёки на всевозможные тайники или спрятанные в революцию клады. Для него это был новый мир, в который он нырнул с головой.
– Какие загадки?
– Там много чего было… Первым большим делом стал купеческий особняк на Ильинке в Нижнем Новгороде. В каком-то из писем бывшего владельца Серёжа обнаружил упоминание о тайнике. Причём тайник был настолько большим, что в революцию туда спрятали чуть ли не всё фамильное серебро. Серёжа решил, что речь о целой комнате, которую потеряли после реставраций. Ему никто не поверил, потому что сохранились старые чертежи, и там никакой комнаты не было. Тогда он поднял реставрационные архивы и раскопал, что на внутренней лестнице, под мезонином, при обработке стен обнаружили вентиляционное отверстие. По чертежам его не было. Оно никуда не вело. Все решили, что это вроде как рудимент после переделок особняка в девятнадцатом веке. А Серёжа настоял на том, чтобы стену вскрыли. Особняк тогда принадлежал какой-то компании… Так вот, за стеной они нашли лестницу, которая привела их в настоящую сокровищницу. Правда, она пустовала. Куча барахла и какие-то записи. В итоге комнату заложили кирпичом, потому что компании она была совершенно не нужна. Но ведь Серёжа добился своего. Всегда добивался. И уже не мог остановиться.
Всё это превратилось в какое-то одержимое кладоискательство. А главное, он никогда не мог точно сказать, почему занимается им с таким рвением. Нет, конечно, он многое рассказал бы, соорудил бы целую теорию, и каждый его шаг вдруг показался бы очень даже логичным, чуть ли не вынужденным. Это он тоже умел. Но сейчас… не знаю, мне почему-то кажется, он среди этих древностей, утерянных реликвий, среди всего этого свала мёртвых эпох искал какую-то правду, что ли. Какую-то истину. Свою mysterium tremendum, которая помогла бы ему понять саму суть жизни. Он ведь не просто находил какие-то артефакты. Он к ним прислушивался. И они всегда рассказывали ему свою историю. Прости, трудно вспоминать…
Мама дрожащей от волнения рукой ухватилась за бутылку. Вылила остатки вина в стакан, но даже не пригубила его. Продолжала говорить почти без остановок, словно боялась, что, замолчав, уже не сможет продолжить.
– Летом девяносто восьмого мы с Серёжей и его другом, Костей Сальниковым, поехали в Индию, – мама взглянула на фотографию, лежавшую у неё на коленях. – Мы были совсем молодые. Серёже двадцать шесть, мне двадцать два. Я хотела развеяться перед последним курсом и дипломной работой. Я ведь до этого вообще за границу не выезжала, а тут – безумный, свободный и совсем незнакомый мир. Серёжа, конечно, ехал с другой целью. Мы два месяца колесили по Индии, а под конец остановились в Ауровиле, чтобы как-то переварить увиденное.