Евгений Рудашевский – Глаза смерти (страница 24)
В этом районе он прежде не был.
Даже не пытался сориентироваться. Шёл по гладкому асфальту. Мимо больших, выкрашенных в зелёное мусорных баков. Мимо отгороженной футбольной площадки с искусственным покрытием. Мимо скамеек и перекопанных клумб. В какой-то момент пробовал бежать, но понял, что это не поможет.
Исчез Погосян.
Не вышел на работу. Не вернулся домой. Не оставил записку, никого не предупредил. Исчез, как и Абрамцев, – без следа. А с ним исчезла картина.
Вчера днём «Особняк» стоял в лаборатории Русского музея, а вечером Андрей Ашотович вынес его на улицу и положил на заднее сидение жёлтого такси – вместе с подшивкой всех собранных по картине материалов. Распечатал их и удалил вначале с жёсткого диска, затем с облачного хранилища и с резервного хранилища на жёстком диске в лаборатории. Не осталось ни рентгеновских снимков, ни экспертных заключений, ни писем от ботаника и архитектора, которые помогли разобраться с деталями внутренней живописи.
Сам Погосян в машину не сел. Какое-то время стоял на месте, а потом зашагал прочь, в направлении канала Грибоедова.
Больше ни его, ни полотна никто не видел.
Об этом рассказала помощница Погосяна. Добавила, что Андрей Ашотович с утра был не в духе. Никого не принимал. И с кем-то громко, раздражённо говорил по телефону. Помощница никогда не слышала, чтобы Погосян так кричал в трубку. Теперь она не знала, что делать. Когда появились первые данные по внутреннему красочному слою со всеми этими колониальными домами и южноамериканскими растениями, Погосян запретил ей кому-либо рассказывать про «Особняк». Помощница пока сомневалась, стоит ли нарушить запрет. На всякий случай позвонила маме – предупредила её, что у полиции могут возникнуть вопросы.
Впрочем, Максим был уверен: сейчас мама боялась не полиции.
Попросила его остаться у Димы на пару дней. Сама обещала переехать к отцу Корноухова в Менделеево. Это было похоже на панику.
Как те, кто охотился за Бергом, вообще узнали, что картина лежит именно в Русском музее? Как вышли на Погосяна? Зачем, добравшись до «Особняка», похитили Андрея Ашотовича? Или он сам уехал? Спрятался, испугавшись, что история с Бергом не закончится и от него потребуют сделать что-то ещё – нечто такое, что навредит ему или, например, маме?
Может, он сам украл Берга? Нет, в этом не было никакого смысла. Дело даже не в его давней дружбе с мамой и не в том, что мама ему полностью доверяла. Никто не мешал Погосяну украсть «Особняк» значительно раньше. И зачем изображать похищение? Скажи, что тебя ограбили, что тебе угрожали расправой. Андрей Ашотович наверняка знал, что документы на картину не такие уж чистые, а значит, мама точно не пойдёт в полицию. Если только в лаборатории не нашли на внутреннем слое нечто такое, что заставило Погосяна резко изменить планы. Заставило разорвать старую дружбу, забыть все отечески добрые улыбки и сбежать вместе с полотном. Но что?!
Максим вздрогнул, когда где-то совсем близко просигналила машина. Оказалось, что он идёт по пешеходному переходу. Светофор горел красным. Максим не остановился. Назло себе, назло всему миру. Даже не повернул голову, когда ему вслед понеслась ругань недовольного водителя.
Хотелось немедленно, здесь и сейчас, разобраться в этом клубке подозрений, догадок и совершенно безумных, ничем не оправданных теорий. Максим судорожно вспоминал всё, что они с мамой узнали о картине. Торопился, складывая перед собой эти разрозненные кусочки, путался в них, невпопад примешивал собственные домыслы и наконец понял, что ему страшно.
Огляделся. Так и не разобрал, где находится. Поблизости табличек с названием улиц не было. Но впереди обозначился какой-то парк. Максим решил идти к нему. Нехотя достал телефон. Разблокировал. Долго смотрел на экран. Не мог вспомнить, что именно хотел сделать. Потом вспомнил. Позвонил Кристине. Должен был поговорить с ней.
Кристина ответила сразу.
У неё был мягкий, почти нежный голос. Таким мягким бывает весеннее утро выходного дня, когда проснулся без будильника, видишь окрашенные солнцем шторы и понимаешь, что можешь ещё полчаса беззаботно валяться в тёплой полудрёме. Голос Кристины успокаивал.
Максим рассказал ей о случившемся. Подумал, что исчезновение Погосяна утешит Кристину. Это было, в общем-то, глупо, но Максим знал, что иногда важно узнать: ты не одинок в своей беде.
Кристина слушала молча. Ни о чём не спрашивала. И Максим продолжал говорить сам, без вопросов. Потом сказал, что в журналистике это называется «беременной паузой» – ты молчишь, и твоему собеседнику кажется, что он чего-то недоговорил.
– Прости. Я только пытаюсь понять, что всё это значит, – наконец ответила Кристина.
Максим, вспомнив о Пашинине, так любившем эти журналистские приёмы, тут же пересказал Кристине свою теорию о замене преподавателя, об оставленном в «Старом веке» блокноте. Рассказал, как их встретил Шульга и как за ними погнался его отец. Думал, что, выговорившись, почувствует хоть какое-то облегчение, но тяжесть в груди только нарастала.
– Как они узнали, что картина в Русском музее? – спросила Кристина.
– Не знаю.
– Ты кому-то говорил об этом?
– Только тем, кому доверяю.
– Значит, не доверяй всем подряд.
– Что ты хочешь сказать?
– Хочу сказать, что они как-то узнали про Русский музей. И добрались до друга твоей мамы.
– Значит, узнали как-то иначе.
– Уверен?
– Да.
На самом деле Максим уже ни в чём не был уверен.
– Думаешь, всё закончилось? – чуть погодя спросила Кристина.
– Что закончилось?
– Вся эта история с картиной…
Кристина не договорила, но Максим понял, о чём она спрашивает: есть ли вероятность, что теперь, когда исчез «Особняк» Берга, вернётся её отец.
– Думаю, закончилось. Если им нужна только картина.
– А что ещё?
– Не знаю. Я ведь даже не понимаю, о ком идёт речь. Кто
– В архивах «Старого века» ничего нет. Они забрали жёсткие диски. И стёрли записи камер наблюдения.
– Разве записи не дублируются у охранной службы? – спросил Максим и сразу почувствовал, до чего неуместно прозвучал его вопрос. Всё это уже не имело значения.
– Не знаю.
– Как твоя мама? – Ещё один глупый вопрос. – Ты теперь поедешь к ней?
– Я хочу найти отца.
И опять Максим услышал больше, чем Кристина сказала. В её словах был упрёк. Если в семье Максима после похищения «Особняка» всё могло вернуться на свои места, это ещё не значило, что теперь и другие могут успокоиться, идти дальше как ни в чём не бывало.
– Прости.
Максиму захотелось увидеть Кристину. Заглянуть ей в глаза. Общение вживую у них, кажется, получалось лучше. Максим вообще не любил телефоны. Они передавали интонации, но всегда скрывали взгляд и мимику, которые не только дополняли слова, но порой объясняли их подлинный смысл.
– Давай завтра встретимся. На «Китай-городе» есть местечко.
– Нет. Не сейчас.
– Понимаю.
– Я… Мне нужно время.
Попрощавшись с Кристиной, Максим уже не знал, действительно ли хотел приободрить её надеждой на то, что история с Бергом закончилась, или же сам пытался успокоиться.
Осмотрелся по сторонам. Увидел указатель. Пятьсот метров до «Дмитровской». Наконец сообразил, где именно находится, и направился прямиком к метро.
Недавний приступ страха прошёл. Максим только жалел, что нагрубил Ане. По словам мамы, отец был таким же – слишком порывистым. Его бросало от воодушевления к раздражению. Он за каких-то полчаса мог сорваться на человека, извиниться, признав свою вину, тут же вновь его обругать, а потом вдруг доверить ему тайну или предложить совместное дело.
Мысли об отце были лишними.
Максим чувствовал, как на место угасшего страха приходит злость.
Он сидел в глухом окопе, толком не понимал, кто забрасывает его снарядами, и только в ужасе наблюдал, как они падают совсем рядом – так, что на него летят ошмётки дёрна и тянет дымом пожаров. Сначала Абрамцев, затем Шульга и отчим, теперь – Погосян. Земля вокруг выгорела, а он сидел нетронутый, оставленный своим страхам и подозрениям, и даже толком не видел, что происходит там, за линией бруствера.
Сейчас Максим хотел, чтобы выстрелы добрались и до него. Столкнуться с врагами лицом к лицу. Понять, с кем имеет дело. И наконец выяснить, хватит ли у него сил и бесстрашия им сопротивляться.
Максим шёл по малолюдному Дмитровскому проезду. Смотрел на куцую пропылённую аллею, на кирпичные дома с зарешеченными окнами на первых этажах и с обшитыми жестью балконами. Сжимал кулаки, словно ждал, что кто-то сейчас, с минуты на минуту, набросится на него. Готовился защищаться, а потом мстить, наказывать.
Максим остановился и почувствовал, что злость слабеет. Напряжённые кулаки, вся эта внутренняя бравада сейчас были смешны. Легко рвать на себе футболку и в мыслях кричать, что ты готов к драке, когда сама драка закончилась. Картину украли. Точка. Кристина оказалась права. Для неё история продолжалась. Для родственников Погосяна она вообще только началась. А для Максима и его семьи всё должно было постепенно вернуться в старое русло.
Когда Максим спустился на холодную гранитно-мраморную станцию «Дмитровская», уже не осталось ни страха, ни злости, ни смеха. Только чёрная опустошённость. И одно желание – скорее вернуться домой, увидеть маму.