Евгений Рудашевский – Глаза смерти (страница 18)
– Ну, во-первых, – продолжал Погосян, – по химическому составу грунты совпали полностью. Охра с добавлением силикатного песка и свинцовых масляных белил. Все три холста тонкие, полотняного плетения из волокон льна. Двадцать четыре на двадцать восемь нитей на квадратный сантиметр. Тут всё понятно.
– Это ещё ни о чём не говорит.
– Это говорит о многом. Но для нас это мелочь. Потому что, двигаемся дальше, совпадает сама живописная манера. А её подделать невозможно. И тут никаких случайностей. Даже если бы кто-то, например, полностью скопировал картину – сохранил все внешние приёмы, добился максимального сходства…
– …то всё равно не смог бы учесть начальные стадии работы. Они видны только на рентгенограммах, которых ни в восемнадцатом, ни в девятнадцатом веках не было.
– Браво! И скажи мне ещё раз, почему ты больше не преподаёшь?
– Потому что я провожу детские фестивали, – без улыбки ответила Катя.
– Ах, ну да. Звучит… логично.
– Так что с рентгенограммами?
– Приёмы и последовательность в наложении красок совпадают. Посмотри первые четыре снимка. Там хорошо виден начальный этап работы. Берг начинал с довольно смелых, я бы сказал, размашистых мазков. Работал плоскими жёсткими кистями.
– Намечал общие контуры.
– Именно так. Затем… Секундочку.
Ещё несколько раз булькнул гудок.
– Затем брал мягкие круглые кисти и уже аккуратно следовал намеченной форме. Краска становилась более жидкой, мазки – более аккуратными. Видишь?
– Да, – с лёгким оттенком неуверенности ответила Катя. Нависнув над клавиатурой, приблизилась к монитору.
– Далее. Берг довольно однообразно работал над переходом от света к тени. Всегда использовал прямые мазки и тут же – волнистые. Иногда добавлял лёгкие веерообразные мазки. Их видно не так хорошо, но общая форма угадывается. Далее. Траву и прочую растительность Берг наносил стремительно. Тут никакой бережливости, но движения отточенные. У всех мазков узнаваемое копьевидное окончание. Видишь?
– Да, – более уверенно кивнула Катя.
– Я потом отправлю тебе подробный отчёт. Нужно ещё сделать несколько снимков, но уже сейчас могу определённо сказать, что все четыре картины написаны одним художником.
– Четыре?
– Включая первый слой «Особняка». Так вот, грунт, химический состав красок, живописная манера, моделировка формы, подбор кистей совпадают – всё совпадает. Добавь сюда градации полутеней и рефлексов, широкую заливку при изображении стен, сливающиеся, почти неразличимые мазки при работе над небом. Да, чуть не забыл, наличие подмалёвков тоже совпадает.
– Ты уверен, что это подмалёвок? – Катя с сомнением вгляделась в очередное изображение.
– Уверен. Почти. Этот слой живописи довольно плотный. Свинца здесь куда больше, чем в грунте. Но тут мы ещё будем работать. Сама знаешь, подмалёвок трудно уловить…
– …потому что в нём не прописывается форма и он может полностью сливаться с грунтом.
– Всё верно.
– Да уж, – Катя отстранилась от компьютера. – Что по авторскому лаку?
– Сохранился только на внутренней картине. На всех других давно заменён. И не всегда успешно.
– Понятно. Значит, это ничего не даст.
– Этого и не требуется. Думаю, остальных данных предостаточно.
– А что с внутренней картиной?
– О!
Даже на крохотном прямоугольнике видеоизображения было заметно, как оживился Погосян. Он достал из футляра очки, стал суетливо перекладывать какие-то папки. Высыпáл на стол подшивки однообразных листков, торопливо перебирал их, причитал и раздражался из-за собственной неуклюжести. Нашёл нужный листок и замер, как водолаз, наконец получивший спасительный баллон с кислородом и теперь наслаждавшийся каждым новым вдохом. Смотрел через линзы очков, при этом дужки не надевал – сложенные, они отчасти перекрывали ему глаза, и Погосян выглядел довольно неуклюже.
– Что там? – спросила Катя.
Она ничем не выдавала беспокойства. Покорно ждала, когда Погосян начнёт говорить. И только Корноухов заметил, как побелели её пальцы, которыми она вцепилась в столешницу. Массив дуба. Прочнее берёзы и лиственницы. Красивая выраженная текстура. Удобное подстолье на два выдвижных ящика и глубокое отделение с резной дверкой. Корноухов сделал всё сам. Это был его первый подарок Кате, когда они переехали в Клушино. Стол, пожалуй, получился крепче самогó дома.
– Твой сын, как и прежде, не оставляет надежды приобщиться к славному семейству тутовых? – тихо спросил Погосян, не отрываясь от найденного документа.
Максим, сидевший на подоконнике, отчего-то усмехнулся.
– Максим… – с лёгким укором произнесла Катя.
– Ничего, – прошептал Погосян. – Серёжа, если помнишь, тоже любил сидеть на подоконниках. Однажды вообще заснул у меня за…
– Андрей.
– Прости.
Максиму такое сравнение явно не понравилось. Он перестал улыбаться и даже выпрямился, будто ему вдруг стало неудобно сидеть.
– Что там у тебя? – не выдержала Катя.
– Твой краевед проделал хорошую работу, – ответил Погосян, отложив очки и распечатку. – Он, случаем, не продвинулся в своих изысканиях?
– Обещал ответить на выходных.
– Хорошо. Постарайся сразу переслать. Любопытно, что он там ещё откопает.
– Так что на начальном слое?
– Вот, посмотри. Это общий вид.
Сдвоенный гудок скайпа булькнул три раза подряд.
– Тут пока плохо видно. Мы ещё сделаем изображения получше.
– Тут вообще ничего не видно, – с досадой ответила Катя, вновь приблизившись к монитору, на котором было открыто совсем тёмное, затянутое молочным дымом изображение.
– Это ты напрасно. Кое-что всё-таки видно. Понятно, что это город. Площадь в окружении одно- и двухэтажных зданий. Какой-то помост, на нём люди. Фоном – горы, покрытые лесом. Ну, или холмы, если не горы. Вот тут как раз начинается самое интересное.
– Что? – Катя открыла следующее изображение, оказавшееся чуть более светлым.
Корноухов, к своему неудовольствию, понял, что загадка картины увлекла его, заставила ненадолго позабыть связанные с «Особняком» тревоги.
– Я показал эти здания знакомому архитектору. Конечно, нужно подождать более чётких снимков, однако уже сейчас угадывается испанский колониальный стиль.
– Испанский?!
– Пока не буду ничего утверждать, но похоже на то. Оштукатуренные дома с внутренним двориком. Двухскатные черепичные крыши с лёгким свесом. Арочные галереи вдоль первого этажа двухэтажных домов. Церквушка, построенная, скажем так, в несколько искажённом мавританском стиле.
– Мавританском?
– Знаю, звучит странно. В те годы, считай, Альгамбра, как и всё мавританское, ещё была в забвении, а тут…
– То есть Берг при том, что никогда не покидал Петербург, успел поработать… И ладно ещё в Испании, это можно представить. Но в колониях!
– Ну, чтобы написать все эти домики, совсем не обязательно куда-то ездить. Можно ведь и фантазию подключить, и чужие зарисовки.
– Это да. – Катя отстранилась от монитора.
– Тут мы ещё разберёмся. А пока предположим самый интересный вариант, согласна? И если так, значит, как и в случае с Москвой, отъезд Берга просто нигде не зафиксирован. Но тогда непонятно, почему он в России продолжал использовать те же краски, те же грунты и холсты. Ведь это странно! Сама понимаешь, сырьё везде разное. Даже холсты отличались. Другой характер кручения нити, другое чередование нитей уткá с нитями основы.
– Тогда…
– И ведь всё, что использовал Берг, было характерно именно для России конца восемнадцатого века. То есть он всюду таскал один большой набор материалов? Зачем? Всё это можно было без проблем купить на месте.
– Значит, он всё-таки никуда не ездил… Сидел в Петербурге. И просто
– Не торопись. Тут не всё так однозначно.
– Что ещё? – устало, без прежнего воодушевления спросила Катя.