Евгений Рудашевский – Глаза смерти (страница 17)
Максим был неплохим парнем. Уравновешенным, рассудительным. Не любил пустых разговоров и всегда искренне отвечал на прямой вопрос. Замечания выслушивал молча. Почти никогда им не следовал, зато не пытался юлить или оправдываться.
Своих детей у Корноухова не было, и своего сына он вполне мог представить именно таким. Только чуть менее упрямым. Однако Максим был сыном Шустова. В отличие от Кати, носил его фамилию. И внешне с каждым годом всё больше напоминал отца. Те же вечно растрёпанные каштановые волосы, подвижное лицо и неизменный прищур, с которым он выслушивал любые советы Корноухова, когда тот пытался хоть как-то повлиять на его поведение.
Максим посмотрел на электронные часы, висевшие над токарным станком. Зелёные светодиодные цифры показывали половину третьего дня. Прошло двадцать две минуты с того мгновения, как Максим принёс сюда бутерброды с чаем. Катя нарочно попросила сына об этом. Пыталась свести их, надеялась, что сын с отчимом найдут общий язык. Максим хотел угодить матери – не уходил, слушал и, быть может, в самом деле старался проявить хоть какой-то интерес к работе отчима.
Поднос по-прежнему стоял на верстаке. Корноухов к еде не притронулся. Зато вспомнил об «Особняке». Прокля́тая картина. Он-то сразу понял, откуда она взялась. Мгновенно уловил далёкую, почти забытую вонь. В первые два-три года, когда они с Катей только поженились, был настороже – знал, что её прошлая жизнь напомнит о себе. Но сейчас, спустя шесть лет, это казалось невероятным. И кредиты тут были плохим оправданием.
– Ты ведь теперь почти не работаешь? – Максим остановился возле массивного, подготовленного к обработке берёзового сувеля.
Корноухов спилил его своими руками ещё прошлой весной. Найти такой в здешних лесах было трудно.
– А что такое? – с сомнением и, пожалуй, чересчур резко уточнил он и тут же примирительно добавил: – Теперь особо не поработаешь.
– Но всё равно приходишь сюда в семь утра. Живёшь по обычному графику.
– Так проще.
– Чем?
– Не знаю. Привык. Привычка вообще хорошая вещь.
– Что в ней хорошего?
Затянувшийся разговор стал утомлять. Но Корноухов ответил:
– Мне нравится, когда я вижу, как пролетают дни. Один за другим, в строго отмеренном порядке. Есть в этом какое-то… удовлетворение. А главное, никогда не испытываешь разочарования, как это бывает, когда ложишься спать и не знаешь, всё ли успел. Ёрзаешь в кровати, никак не можешь устроиться, потому что тебя не оставляет сомнение, будто ты чего-то недополучил или вообще забыл. А я засыпаю спокойно. Знаю, что отработал свои часы по графику, значит, успел всё, что мог успеть. И другого спроса с меня нет.
– И тебе не кажется, что из-за такого однообразия вся жизнь пролетает как-то уж слишком быстро?
– Не кажется. Всё идёт своим чередом. Наоборот, появляется чувство какой-то направленности и, не знаю, прозрачности, что ли. Начинаешь просто жить. Признаёшься себе, что дни пролетят быстро, но это не пугает, а наоборот, успокаивает.
– Почему?
– Потому что тебе не надо ничего выдумывать, обманывать себя какими-то ложными вершинами. Ты становишься собой.
– И всё это благодаря постоянному графику?
Корноухов на мгновение поверил, что Максим его действительно слушает, а теперь ему показалось, что тот над ним издевается.
К счастью, в мастерскую зашла Катя. Заметила, что бутерброды с чаем остались нетронутыми, и, конечно, неправильно это истолковала – подумала, что, увлёкшись беседой, он забыл перекусить. Корноухов не хотел разубеждать Катю и при её появлении чуть громче обычного сказал, будто заканчивая не вовремя прерванную мысль:
– В любом случае организованность помогает. Со временем сам поймёшь. Главное, не забывать сверяться с графиком.
– И смотреть на точные часы с погрешностью одна секунда в полмиллиона лет, – Максим подыграл ему, и всё это прозвучало до того фальшиво, вымученно, что Корноухов не сдержал улыбку.
Катя выглядела довольной. Если она и почувствовала наигранность в отношениях мужа и сына, то никак этого не показала. Вот такая получалась странная игра. Самое смешное, что, привыкнув к своим ролям, они в самом деле могли бы стать нормальной семьёй – в конце концов поверить в те чувства, которые изображали друг перед другом.
– Пойдём. У меня кое-что интересное, – позвала Катя, больше обращаясь к сыну.
Корноухов понадеялся, что его оставят в покое и он вернётся к «Преступлению Сильвестра Бонара», но из Катиных слов узнал, что через десять минут ей должен позвонить Погосян – заведующий отделом технологических исследований Русского музея. У него были новости по «Особняку» Берга.
– Ты сам просил держать тебя в курсе, – Катя ободряюще улыбнулась, будто речь шла о каком-то пустяке.
Кажется, она не совсем понимала серьёзность их положения. В любом случае, нужно было послушать, что скажет её питерский знакомый, а потом заставить Катю скорее избавиться от картины. Исчезновение Абрамцева лишь подтверждало, что тот занимался не самым честным бизнесом. Корноухов не хотел, чтобы его жена оказалась замешана в чём-то подобном. Ему хватило разбитой головы и разгромленного дома.
Корноухов ненадолго задержался во дворе. Прошёлся до калитки. Открыл её и выглянул на улицу. Посмотрел вперёд по дороге – туда, где утром, возвращаясь с перевязки, увидел серебристый «мерседес». В этой части Клушино такие машины появлялись редко, если только искали объезд или сбились с пути. И, конечно, не парковались у мусорных контейнеров, куда разве что сосед из девятого дома иногда ставил свою красную «шестёрку». Возле «мерседеса» тогда стоял чернобородый мужчина. В его облике угадывалось что-то неприятное, жестокое, если не сказать – звериное.
Сейчас дорога пустовала. Ни машины, ни странного чужака. Ещё раз взглянув в сторону мусорных контейнеров, Корноухов наконец закрыл калитку и вернулся во двор.
В Катиной комнате привычно пахло ополаскивателем для белья. После погрома здесь стало меньше мебели, однако порядок сохранился неизменный. На подоконнике до сих пор стояла пластиковая ваза с сухими ветками ольхи. Катя принесла их в начале апреля, думала, что это верба. Через два дня шишки распустились, и Катя поняла, что ошиблась, однако выбрасывать ветки не стала.
Корноухов постарался сесть так, чтобы не попадать в камеру и при этом видеть изображение на мониторе. Максим последовал его примеру и, сдвинув вазу с ольхой, устроился на подоконнике.
Погосян позвонил на шесть минут позже обещанного.
Глава одиннадцатая. Странный город
Катя растянула окно видеосвязи на весь экран, и Корноухов увидел, что она говорит с сухоньким мужчиной лет шестидесяти, во многом утратившим былую красоту, но продолжавшим восполнять её довольно пёстрой и наверняка дорогой одеждой. Катя описывала его иначе. И дело не в дурацком вороте фиолетовой рубашки, расстёгнутой на две верхние пуговицы, и даже не в замысловатом покрое жилетки, из которой Погосян доставал цепочные часы, словно куда-то торопился или в нетерпении чего-то ждал. Катя говорила о нём как о степенном человеке, а Корноухов увидел, как тот суетится перед камерой, принимается стучать пальцами по столешнице, вдруг вскакивает из-за стола, куда-то пропадает и резко появляется. Погосян оказался нервным и порывистым.
– Максим, поздоровайся, – позвала Катя.
Максим нехотя встал с подоконника и зашёл маме за спину. Так же нехотя поздоровался.
– А, юный Шустов. Здравствуйте, да, – Погосян отвечал рассеянно и, судя по движению глаз, смотрел вовсе не в скайп, а в один из открытых у него на компьютере файлов. – Как ваши успехи?
Максим, поморщившись, вздохнул.
– Ну что ж, – продолжил Погосян, так и не дождавшись ответа, – перейдём к делу.
– Давай, – Катя кивнула.
Погосян не спросил о здоровье Корноухова. Видимо, ничего не знал. Катя ему не рассказала, да и сама вела себя так, будто ничего важного не произошло.
– Значит, вот… – Погосян активно щёлкал мышкой. При этом сузил глаза, пытаясь что-то рассмотреть у себя на экране. – Я буду высылать файлы. Ты их сразу открывай. Так будет проще.
В колонках послышался сдвоенный гудок – пришло первое сообщение. Катя, уменьшив изображение Погосяна и отведя его в верхний правый угол, открыла полученные снимки.
– Начнём с хорошей новости, – Погосян не прекращал щёлкать мышкой.
– А есть и плохие? – скорее в шутку, чем с опасением спросила Катя.
– Плохие новости есть всегда. Иначе было бы скучно.
–
– Ты помнишь! – Погосян повеселел и ненадолго оставил мышку в покое.
– Конечно, Андрей. Я многое помню.
– Прошло столько лет. Что ещё?
– Ещё ты говорил, что труд на древнерусском означает страдание и скорбь. А после паузы добавлял, что ты человек жизнерадостный, поэтому хочешь полежать на диване с книгой.
– Да…
Погосян затих. Суета и подвижность отступили. Это была долгая, молчаливая и по-своему скорбная пауза.
– Так вот, – Погосян вновь оживился. – Хорошая новость. Берг у нас с тобой, Катенька, один на двоих.
– Точно?
– Обижаешь. Я такими словами не бросаюсь.
– Прости.
– Не извиняйся. Открыла картинки?
Вновь булькнул сдвоенный гудок. Потом ещё раз.
– Да. Смотрю.
Корноухов, подавшись вперёд, разглядел на мониторе несколько чёрно-белых изображений. Это были фрагменты картин, будто выхваченные из тумана и потому едва различимые – со множеством чёрных пятен и засвеченных участков.