Евгений Рудашевский – Глаза смерти (страница 14)
Посмеиваясь над собственными страхами, Максим прошёл к крыльцу. Поднялся по ступенькам, где не так давно лежал оглушённый Корноухов. Открыл входную дверь и почувствовал, как участилось сердцебиение. На обувной полке не было чёрных сапог с молнией. Значит, мама ещё не вернулась с работы.
Максим невольно пригнулся. Бережно снял рюкзак, положил его на пол и, не разуваясь, вошёл в дом. Из прихожей прямиком направился в свою комнату. Удивлялся тому, как тихо идёт.
На полу были грязные следы.
Свежие.
Вели в комнату и не возвращались.
Тело стало податливой глиной. Тёплое сердцебиение растекалось по рукам, наполняло их тяжестью. Все мысли слились в единый приглушённый гул.
Максим даже не заметил, как у него в руках оказалась старая ваза с нелепым ребристым рельефом. Мама эту вазу никогда не любила. В шутку жалела, что воры обошли её своим вниманием. Или не в шутку.
Где-то поблизости прерывисто жужжала муха.
Максим остановился возле двери. Прислушался. Только сейчас понял, что дышит через рот и довольно громко. Испугался этого. Чуть не выронил вазу. И в голове лопнула перепонка, сдерживавшая гул мыслей. Они загомонили разом, во весь голос, и каждая в отдельности оказалась неожиданно острой, чёткой.
Позвонить участковому. Позвать отчима. Или кричать, чтобы услышали соседи. Взять в сарае топор и ворваться в дом с угрозами. Отправить маме сообщение, предупредить её.
Зачем они вернулись? Разбить им головы и допросить. Всё узнать. А лучше бежать. Бежать так далеко, чтобы не догнал ни один из страхов.
Максим стиснул зубы. Рванул вперёд с такой силой, что мог бы раскрошить базальтовую скалу, но вместо этого лишь ударился о дверь. Она утробно ухнула. В косяке что-то треснуло. Забыл про ручку! В отчаянии от собственной глупости навалился на неё, будто ручка была гигантским стальным рычагом, и неловко, едва не споткнувшись о порог, ввалился в комнату.
Тут же выпрямился. Занёс руку с вазой. И замер.
Люстра на пять лампочек. Желтоватый свет.
Задёрнутые синие шторы.
Возле кровати стояла девушка. Больше в комнате никого не было.
В руках у неё был деревянный нож для вскрытия конвертов. Руки дрожали. Глаза большие, тёмные. В них ширился страх. Ещё более глубокий, насыщенный, чем тот, что сейчас испытал Максим. Это его отрезвило. Он ещё не знал, что тут происходит, но опустил вазу.
– Ты Максим? – прошептала девушка.
Максим не ответил. Прислушался, не идёт ли кто-нибудь за спиной. В тишине по-прежнему раздражающе жужжала муха. Других звуков не было.
Он уже видел эту девушку, только не мог вспомнить, где именно. Рваная чёлка и длинные тёмные пряди – они прикрывали уши, опускались на плечи. Чёрный кардиган с закатанными рукавами, под которым виднелась белая футболка с неразличимым принтом. Новенькие джинсы с декоративными потёртостями и чёрные конверсы с грязными белыми шнурками.
– Ты Максим.
Это уже был не вопрос.
Девушка опустила нож.
Максим закрыл дверь. Неприятно было стоять спиной к открытому пространству. Страх окончательно отступил.
Девушка шагнула вперёд, к Максиму. Остановилась.
У неё было красиво очерченное, заострённое к подбородку лицо. Из-за высоких скул щёки казались чуть втянутыми, при этом – мягкими. Светло-вишнёвая губная помада, чёрная подводка глаз. И взгляд, в котором испуг сменился тревогой.
Девушка бросила нож на кровать и до того порывисто приблизилась к Максиму, что его на мгновение вновь обожгло страхом.
Она обняла его – крепко, надрывно. Положила ему голову на грудь. И замерла.
Максим различил вишнёвый аромат её волос. Уставился на вазу, которую по-прежнему держал в правой руке. И только повторял себе, что должен сохранять бдительность. Что бы тут ни происходило, это было странно.
Максим хотел высвободиться из объятий, спросить незнакомку, как она здесь оказалась. Заподозрил, что она не в себе. Возможно, дочь кого-то из соседей. Красивая, ухоженная, но всё же не совсем здоровая дочь.
Никогда не любил чужих прикосновений. Обычно на это не было каких-то вразумительных причин, но сейчас его смущение разделил бы даже Дима.
Время шло, а они по-прежнему стояли вместе. Слушали тепло и дыхание друг друга. Максим вспомнил одноклассницу, с которой встречался два года назад. Вспомнил, как они обнимались вечером на мосту через Клязьму – холодный ветер студил ему спину, он терпел, и ему тогда казалось, что он влюблён.
– Прости.
Девушка наконец разомкнула руки. Отошла к столу. И Максим узнал её.
– Прости. Я не думала, что…
Она не договорила. Приблизилась к окну. Чуть сдвинула штору и посмотрела во двор, будто боялась, что за ней следят.
Максим видел её на предаукционной выставке – в тот самый день, когда мама поехала забирать «Особняк». Незнакомка была иначе одета, кажется, более строго. И с ней кто-то был. Детали ускользали из памяти Максима, однако сейчас он уже понял, что их встреча не случайна. Никаких сумасшедших соседок.
– Что у вас случилось? – девушка по-прежнему смотрела в окно.
– Нас ограбили, – зачем-то сказал Максим.
Они с мамой навели порядок. Некоторые шкафы и полки полностью лишились стёкол, кое-где виднелись трещины и сколы, но о случившемся почти ничто не напоминало, если не считать груды ещё не вывезенного мусора – зелёные полипропиленовые мешки с торчащими из них досками по-прежнему стояли во дворе, у мастерской.
– Ограбили? – Голос девушки дрогнул. – У вас тоже ничего не взяли?
– Что значит
Максим поставил вазу на стол. Подумал, что его движения выглядели нарочито спокойными.
– Разве ты не знаешь? – Девушка повернулась к нему и посмотрела с недоверием. В её взгляде не осталось и следа от прежней тревоги.
– Не знаю чего?
Максим не понимал, как себя вести. В конце концов сел на пол. Накинул на голову капюшон толстовки и прислонился спиной к стене. Девушка, увидев это, села на край кровати.
– У нас
Чёрный, местами облупившийся лак на ногтях. Дешёвый браслет из шлифованных деревянных шариков. Сейчас кардиган разошёлся, и Максим наконец узнал принт на футболке. Это было монохромное волчье лицо Нины Перссон.
Не торопился задавать вопросы. Ждал, что незнакомка сама всё объяснит.
– Наша реставрационная до сих пор не работает. Они разломали стеллажи. Даже микроскопы разбили. Я не понимаю… Я думала, что нужно вообще закрыться. Я бы так и сделала. Какой тут аукцион?
Девушка чуть сгорбилась. Опустила взгляд и теперь рассматривала свои руки. Никаких колец. И вообще никаких украшений. Только серёжка-кафф с короткой цепочкой и чёрным ониксом на гвоздике – Максим заметил её, когда незнакомка заправила волосы за правое ухо. Стоило ей наклониться, волосы тут же высвободились.
– Люди приходят на выставку, расспрашивают о картинах. Иногда спрашивают про отца. Потому что… – Дыхание девушки участилось. – А им говорят, что он уехал. Просто уехал. Ничто не должно помешать аукциону. А потом они проведут ещё один аукцион. И ещё один. И всё будет тихо, спокойно. Будто ничего не произошло.
Максим молчал. Расставив ноги, так упирался ими в жёлтый, разошедшийся в стыках ламинат, будто хотел спиной продавить стену. Едва приметно елозил макушкой, стараясь глубже спрятаться в капюшон.
– Прости, я тут наследила, – девушка посмотрела ему в глаза с мягкой грустью и улыбнулась.
– Кристина. – Максим наконец вспомнил, как звали дочь Абрамцева, и тут же произнёс её имя вслух.
– Привет, – Кристина кивнула.
Мама рассказывала о ней. И теперь было понятно, почему Максим видел её на выставке. Правда, видел мельком и тогда не понял, что это дочь Дмитрия Ивановича.
– Так ты не знал, что они там всё разгромили?
– Нет.
– А про то, что отец… Ну…
– Да, это я знал.
Максим сдержался и не стал спрашивать об Абрамцеве.
– Отчим попал в больницу. Ему разбили голову. – Максим отчего-то подумал, что нападение на Корноухова подбодрит Кристину. Глупо. Жалел, что не может противопоставить её боли нечто более серьёзное, будто был виноват во всём случившемся и хотел как-то оправдаться перед Кристиной.
– Мне жаль.
– Ты сказала, мастерскую разгромили, но ничего не взяли?