Евгений Рудашевский – Глаза смерти (страница 10)
Елена Яковлевна была недовольна тем, что её оторвали от работы. Аня это сразу почувствовала – в то мгновение, когда Погосян сказал, что на картины Берга они с Екатериной Васильевной пойдут смотреть вдвоём, а Максима, Диму и Аню оставляют с хранителем фонда живописи.
– Леночка, расскажите им что-нибудь интересное. Уверен, у вас найдётся занимательная история, – Андрей Ашотович кивнул ей с неизменной галантностью.
Елена Яковлевна в присутствии Погосяна улыбалась, но, едва он увёл Екатерину Васильевну в глубь хранилища, посмотрела на своих подопечных с гримасой нескрываемого раздражения. И вместо обещанной истории произнесла:
– Ничего не трогайте. Если будут вопросы, задавайте.
Дима приоткрыл рот, но, к счастью, так и не придумал, что сказать в ответ. Аня постаралась незаметно оттеснить брата и прежде всего извинилась перед хранителем за то, что они по стечению обстоятельств вынуждены помешать её работе.
Аню всегда тянуло сгладить любую замеченную неровность – успокоить недовольного, утешить обиженного. Если ей это удавалось, она чувствовала необъяснимое удовлетворение, а однажды поверив в себя, уже не опасалась вступать в примиряющий разговор даже с совершенно незнакомыми людьми. Знала, что под внешним раздражением отъявленного зануды нередко прячется душевный, по-своему интересный человек. Требовалось лишь найти к нему подход.
Одежда Елены Яковлевны – вельветовые брюки и жакет с воротником-стойкой – казалась опрятной, но уж слишком закрытой. Косметикой она не пользовалась, только бальзамом для губ. Седые волосы лежали аккуратно. На безымянном пальце не было обручального кольца. Под ногтями – въевшиеся следы от чернил. Над губами – заметные чёрные волоски. Из всего этого Аня сделала вывод, что с Еленой Яковлевной нужно вести себя как послушная гимназистка. И первым делом восхитилась тем, как в хранилище всё надёжно и компактно организовано.
Сказала, что учится на графического дизайнера и недавно была в одном из хранилищ Третьяковской галереи, где до сих пор часть фонда держали на деревянных полках. Здесь же, в Русском музее, давно перешли на металлические щиты, что не могло не вызывать восторга.
Такой подход Елене Яковлевне пришёлся по душе. Она согласилась с тем, что пожар – главная опасность для любого хранилища, и с сожалением припомнила несколько печальных случаев из практики Русского музея. Снисходительно обрадовалась, когда Аня упомянула Евдокию Глебову – сестру художника Филонова, которая в блокадные годы на санках перевезла в музей более четырёхсот работ своего брата. И так, слово за слово, завязался разговор, в котором хранитель поначалу только отвечала на Анины вопросы, а затем стала по своей воле рассказывать о переданных сюда полотнах.
Аня была довольна. Разговор незаметно перерос в обещанную Погосяном экскурсию. Хранитель вела их вдоль щитов – больших металлических рам, на каждой из которых висело от четырёх до десятка картин. Щиты стояли боком на рельсах и по нажатию соответствующей кнопки сдвигались друг к другу так плотно, что между ними не удалось бы просунуть даже руку. Тут же, на торцах, висели описи с подробным указанием экспонатов, их перемещений и проверок. Большие полотна хранились отдельно – снятые с подрамников и накрученные на вал. Ну а самые крошечные, по большей части миниатюры на эмали, были распределены по ящикам. У стен стояли картины, подготовленные к выносу на очередную выставку.
Елена Яковлевна говорила обо всём этом с видимым увлечением. Аня изредка подбадривала её короткими вопросами, но тут опять вмешался Дима. Решил ни в чём не уступать сестре и похвалил одну из картин, назвав её похожей на фотографию:
– Хорошо, что они тогда рисовали. Фотоаппаратов не было, но всё сохранилось для истории.
Аня посмотрела на Максима в надежде увидеть сочувствие, однако Максим в эти минуты был рассеян – явно думал о полотнах Берга, которые сейчас в одном из соседних помещений рассматривала его мама.
– Это «Площадь Святого Петра в Риме» Григория Чернецова, – Елена Яковлевна ответила с недовольством, почти возбуждённо, и дальше говорила так, будто отчитывала Диму за проступок или несусветную глупость. – Если вы, молодой человек, побываете в Риме, то увидите, что
Дима, насупившись, кивнул. Не любил, когда его отчитывают при других. Пожалел о своём неловком замечании.
– Видите колоннаду собора Святого Петра? Она огромная, необъятная! Колоннада нашего Казанского собора более… человечная, её можно охватить взглядом. Она… она похожа на простёртые руки. Но в Риме это уже вселенский размах! Никак, ничем не объять. Только кистью Чернецова.
Хранитель ненадолго умолкла, и Аня постаралась смягчить Димину ошибку – завела разговор о том, до чего, должно быть, хорошо работать здесь и в тишине, без помех изучать искусство.
– Мне повезло, в моём фонде только восемнадцатый век и первая половина девятнадцатого, – устало улыбнулась Елена Яковлевна. – Потом живопись стала другой. Колодники, распутица, нищета, смерть… А здесь ещё погода хорошая, на деревьях – неопавшие листья. Мир, приподнятый над обыденностью. И в пейзажах, и в портретах. А главное, тут много картин-изгнанников. Некоторые полотна выезжают на выставки, иногда попадают на экспозицию. Но основная часть всегда живёт здесь. И мне это нравится. У них какая-то особая сила. Это как у Толстого: на Элен был «лак от всех тысяч взглядов, скользивших по её телу, а Наташа казалась девочкой, которую в первый раз оголили». Тут то же самое. Полотна, которые висят в фонде, сохраняют какую-то нетронутость, чистоту.
В конце коридора показались Погосян и Екатерина Васильевна, но хранитель ещё не заметила их и продолжала тихим грудным голосом:
– Живопись сама по себе – это общение. Навсегда прерванный, застывший разговор, к которому ты возвращаешься из года в год. И ведь сколько тайн, недосказанности таят эти полотна! Как и ваша картина.
Последнее замечание оказалось неожиданным. Елена Яковлевна знала о картине, которую Екатерина Васильевна привезла в Русский музей. Собственно, тут не было ничего странного. Погосян, попросив хранителя подготовить две другие работы Берга, вполне мог рассказать ей о занимательном двухслойном полотне, однако Ане отчего-то стало не по себе.
Елена Яковлевна заметила Андрея Ашотовича и больше не произнесла ни слова.
Погосян коротко справился у хранителя о поведении её подопечных, будто речь шла о непоседливых школьниках. Впрочем, тут же, не дождавшись ответа, повёл всех смотреть «Смолянок» Дмитрия Левицкого, которые, по его заверениям, в своё время так любила Екатерина Васильевна.
«Смолянки», давно отреставрированные, но так и не возвращённые на экспозицию, стояли в одном из коридоров и были едва различимы в полумраке. Выяснилось, что рубильник там не работал больше месяца, так что рассматривать их пришлось в свете телефонов.
Екатерина Васильевна, вопреки словам Погосяна, полотнами Левицкого не заинтересовалась. Она выглядела растерянной, но о причинах своего настроения рассказала только вечером, на кухне в хостеле.
Остановились на Невском проспекте, на последнем этаже эклектичной пятиэтажки неподалёку от Аничкова моста. Это был обычный хостел – из тех, что предлагают койки в двух-, четырёх- и восьмиместных номерах, выставляют на кухне бесплатные пакетики дешёвого чая, вроде «Принцессы Нури» или «Великого тигра», и держат на входе бесконечное количество давно запылившихся и отчасти устаревших рекламных брошюр.
– Пока всё запутано, – объяснила Екатерина Васильевна, раскладывая по тарелкам только что пожаренные котлеты-полуфабрикаты. – Картины этого Берга… Их там две. Обе небольшие. Масло и холст. И они в самом деле похожи на «Особняк». Та же манера, те же приёмы. У них даже небо почти одинаковое. А главное, подписи похожи, только они плохо читаются, картины давно не реставрировали.
– Так это хорошо, – неуверенно сказал Дима, загружавший фотографии со своей шпионской ручки в ноутбук.
– Да. Но по документам получается, что Берг ни разу не выезжал из Петербурга. И ещё молодой погиб при пожаре где-то на Выборгской стороне. Сохранилась заметка из «Санкт-Петербургских ведомостей». Тогда погибло шесть человек. Среди них – художник Александр Берг, успевший запомниться своим талантом, любовью к архитектуре, ну и всё в таком духе.
– Да… – Аня вздохнула.
Тем временем Максим молча ковырял котлету. Несмотря на старания Екатерины Васильевны, ужин вышел невкусный. Аня жалела, что нельзя прогуляться до какого-нибудь кафе. Она могла бы заплатить за четверых или сходить вдвоём с братом, но боялась, что Максим и его мама обидятся.
– Невозможно отследить все перемещения человека, – промолвил Максим. – Тем более в конце восемнадцатого века. Ничто не мешало ему на пару месяцев съездить в Москву. Сделать набросок, а в Петербурге закончить работу.
– Может быть, – согласилась Екатерина Васильевна. – Но это не всё. Вот, посмотри, – она протянула сыну репродукцию Берга и современную фотографию того же особняка. – Видишь?