Евгений Поздеев – Некромант в городе ядов (страница 3)

– Ну, Элион, сейчас или никогда. Или, в твоём случае, «сейчас и навсегда».

С завидным усердием я начертил на полу мелом точную копию ритуального круга из свитка. Разложил все ингредиенты по замысловатой схеме, стараясь не перепутать хвост мыши с корнем мандрагоры. В самый центр, с замиранием сердца, я поместил кристалл с душой. Затем, прошептав активирующее слово, я вынул её оттуда.

Эфирная субстанция затрепетала в центре круга, отбрасывая призрачные блики на стены. Я замер в ожидании. Прошла секунда. Десять. Минута.

Ничего.

Абсолютно ничего. Кости не зашевелились, энергия не заструилась. Даже душа, вместо того чтобы в страхе метаться, просто повернулась в мою сторону. И посмотрела. Тот, кто думает, что у бесплотной сущности не может быть выражения, глубоко ошибается. В её сиянии читалась такая безраздельная, уничижительная презрительность, что я почувствовал себя школьником, у которого только что провалился самый важный экзамен.

– Великолепно. Меня презирает даже топливный материал для моих заклинаний.

Я с силой выдохнул, пнул ногой ближайшую кость (она жалобно звякнула) и повалился на свою постылую кровать. Закинул ноги на спинку, потому что вытянуть их было некуда, и уставился в потолок. Денег почти не осталось. Эти эксперименты съедали последние гроши, не принося ни малейшего результата. Может, и правда бросить это гиблое дело? Пойти в подмастерья к Генриху? Или к Лире? Выучиться на мастера ядов, отрастить себе пару лишних глаз… это хоть стабильный доход.

– Предать свою мечту о бессмертии ради стабильности? Звучит как что-то очень, очень взрослое и очень, очень печальное.

Мои мрачные размышления прервал нарастающий писк. Крысы вернулись. Все тридцать штук. Они столпились у кровати, смотря на меня своими пустыми глазницами, явно ожидая новых указаний. В замкнутом пространстве сарая их писк превращался в оглушительный, пронзительный хор.

– Тишина в зале, – провозгласил я, не открывая глаз. – Объявляю чрезвычайное собрание. Пункт первый: вас слишком много для эффективного управления. Пункт второй: мне лень вами командовать. Так что будьте добры, проведите демократические выборы и определитесь, кто будет вашим верховным главнокомандующим. Я требую цивилизованного подхода к этому вопросу.

Крысы, послушные команде, немедленно прекратили общий писк и собрались в плотную кучу посередине комнаты. Началась настоящая предвыборная грызня. Вернее, пискня. Они толкались, вставали на задние лапки, угрожающе щёлкали зубами. Это было и жутко, и до смешного нелепо.

Я снова повалился на подушку, глядя, как под потолком пляшут тени от свечи. Собраться с мыслями было абсолютно невозможно. Решив, что лучший выход – просто переждать этот политический кризис, я натянул одеяло на голову и попытался отключиться.

И почти сразу услышал его. Приглушенный, но совершенно отчетливый возглас Лиры, донесшийся со стороны заднего двора таверны.

– А-А-А-А! И откуда ты здесь взялся? У меня что, проходной двор?! Ну что за безобразие!

Я весь сжался в комок под одеялом, мысленно умоляя все известные и неизвестные силы, чтобы моё имя не прозвучало в её очередной тираде.

– Так! – продолжила она, и в её голосе уже слышалось раздражение. – Раз уж приполз, будешь работать! Встал, марш подметать!

Мне повезло. Кажется, гнев был направлен исключительно на неожиданную «находку». Я мысленно пожелал бедняге-курьеру сил и, отбросив одеяло, с облегчением перевернулся на бок. Итак, у Лиры будет новый уборщик. А у меня – очередной провал и толпа мертвых крыс, выбирающих лидера. Но хотя бы меня не превратили в лягушку и не заставили мыть полы. В этом городе такой исход уже можно считать удачным днём.

Глава 2

Утро началось с оглушительного шума, от которого задрожали стены моего сарая и посыпалась пыль с балок. Сквозь сон, похожий на тягучее болотное месиво, я услышал дикие крики, раскатистые взрывы и какой-то нарастающий, металлический скрежет, от которого закладывало уши и ныли зубы. Спать в таких условиях было решительно невозможно. Мой отряд крыс, прервав ночную предвыборную грызню, в панике заметался по углам, пища и стуча костями по полу.

– Отличное начало дня, – пробормотал я, зарываясь лицом в подушку, от которой пахло пылью и слабым формальдегидом. – То ли соседка опять экспериментирует со звуковыми ядами, то ли городская стража наконец-то перешла на кричащие доспехи. Третий вариант – иногда желанный апокалипсис – я предпочёл не рассматривать.

Шум не утихал, он нарастал, обретая какие-то яростные, почти словесные интонации. Стоны, визги, проклятья. Пришлось сдаться. Я грузно поднялся с кровати.

– Так, крысята, выборы отменяются! – провозгласил я, оглушёно морщась.

На полу лежал тот самый безнадёжный свиток. Я сунул его в пространственное кольцо, ощутив привычный холод металла на пальце. Оглянулся. Призрак, мой ночной насмешник, уже растворился в первых лучах солнца, пробивавшихся сквозь щели в стенах. В воздухе висело лишь слабое, сардоническое эхо его «смеха».

– Блин! Надо было его запереть в банку или в печь! – с досадой подумал я. – Какая потеря… Хотя, поделом ему. Не будет больше надо мной измываться.

Мы высыпали на улицу – я и моя тридцатиголовая армия вразвалку. Я приготовился увидеть последствия битвы, пожар, нашествие… но там, у своего аккуратного домика с палисадником из ядовитых лютиков, стояла соседка Тётя Валя. Она мирно поскрипывала коромыслом, вытаскивая из деревянной бадьи… одежду. Одежду, которая и издавала весь этот невообразимый гам. Рубашки яростно верещали на высоких нотах, штаны рычали басом, а какое-то вязаное пончо заливалось горькими, захлёбывающимися рыданиями.

– Ах, – сказал я себе, чувствуя, как из меня выходит весь адреналин, оставляя лишь усталую пустоту. – Блин. Сегодня же среда. День стирки.

Тётя Валя была алхимиком широкого, почти бытового профиля. Её последнее увлечение – моющие средства с характером. «Чтобы грязь не просто отстирывалась, а испытывала стыд и раскаяние перед чистотой», – как-то объясняла она. Видимо, раскаяние получалось слишком громким.

Она энергично полоскала очередную вопящую простыню, полностью игнорируя адский шум. Я подошёл ближе, стараясь перекричать рыдающее пончо.

– Тётя Валя! Не могли бы вы в следующий раз стираться попозже? Снова меня разбудили!

Она обернулась. Лицо её было безмятежным, как у монахини, созерцающей прекрасный сад.

– Что-что? – беззвучно пошевелила она губами.

Одежда между тем выла ещё громче, словно протестуя против нашего диалога.

Я сделал рупор из ладоней и всадил в него всю мощь лёгких:

– ТЁТЯ ВАЛЯ! ХВАТИТ СТИРАТЬСЯ ТАК РАНО УТРОМ!

Она нахмурилась, поймав наконец движение моих губ. Затем ловко ткнула пальцем в своё ухо и крикнула в ответ так, что у меня зазвенело в ушах:

– ПОДОЖДИ, ПОКА ДОСТИРАЮ, ПОТОМ СКАЖЕШЬ! Я ВЫПИЛА ЗЕЛЬЕ ДЛЯ ГЛУХОТЫ! НЕ ВИДНО, ЧТО ЛИ, ЧТО У МЕНЯ УШИ В ТРУБОЧКУ СВЁРНУТЫ?!

Только тогда я присмотрелся к её голове. И правда. По обе стороны от её милого, морщинистого лица торчали два аккуратных, кожистых рупора. Не человеческие уши, а самые настоящие слоновьи, в миниатюре, туго скрученные и перевязанные у основания розовыми ленточками, чтобы не разворачивались. Она почесала один из них коромыслом, абсолютно этого не чувствуя.

Я замер, глядя на эту картину: мирное утро, кричащее бельё, соседка со свёрнутыми в трубочки ушами. Где-то в глубине души дрогнула последняя часть моего разума, всё ещё пытавшаяся найти логику в происходящем. А потом просто сдалась, с облегчением утонув в знакомом абсурде.

– Ладно, – тихо сказал я, но уже самому себе. – И правда. Совсем отвык удивляться.

Я так привык к этому городу, что уже и внимания не обращаю. Просто потёр переносицу, развернулся и поплёлся обратно в сарай, оставив Тётю Валью наедине с её шумной, кающейся чистотой. За мной послушно потянулся и мой тихий, зомбированный отряд, чьи костяные лапки поскрипывали на утренней росе. Впереди был новый день, полный магических провалов, ядовитых сюрпризов и, вероятно, ещё более странных соседей. Нужно было искать кофе. Или что-то его заменяющее. Желательно очень крепкое и чтобы не кричало.

Я вернулся в сарай с твёрдым намерением начать день правильно. Первым делом – переодеться. Вчерашние потуги над ритуалом закончились тем, что я рухнул на кровать в чём был. Теперь же, разглядывая свои штаны при дневном свете, я обнаружил неприятную особенность: надел их на левую сторону. В прямом смысле. Задний карман болтался на колене, а ширинка мирно дремала на бедре. В городе, где яды меняли законы физики, а уши сворачивались в трубочки, такая мелочь, как пространственная ориентация одежды, казалась сущей безделицей. Но в ней была капля здравого смысла, за которую я цеплялся.

– Непорядок, – проворчал я, натягивая штаны в их законное, трёхмерное положение. – Совсем опустился, Элион. Скоро и ложку в ухо нести будешь.

Привести себя в подобие порядка и выпить чего-нибудь бодрящего стало вопросом выживания. Я отправился в «Последний вздох».

В таверне царила непривычная тишина, которую лишь подчёркивали приглушённые, доносящиеся с улицы вопли тёти Валиного белья. За стойкой, помимо самой Лиры, копошилось новое существо. По базовой конструкции оно напоминало утконоса, но словно бы побывало в лапах очень активного и лишённого вкуса волшебника. Шкурка была ярко-розовой и обильно усыпана блёстками, которые осыпались при каждом движении, образуя на полу радужную пыль. На голове красовался торчком зелёный ирокез, похожий на взъерошенный пучок ядовитой травы. Существо усердно, но бестолково терло одну и ту же половицу шваброй, на которую было намотано его же собственное, печально обвисшее хвостовое оперение.