Евгений Плотников – Урбанизация. Часть романа «Дым из трубы дома на улице Дачной» (страница 6)
Гена опять стал поглядывать на Светлану. Русые волосы заплетены в косу. Голубые глаза. Нос правильной формы. На пухленьких щеках проступали розовые прожилки. Такие еще бывают, когда надкусываешь персик. Гена всегда обращал на них внимание, когда ел персик. Еще с детства. Беря в руку желто-красный плод, Гена ощущал бархатистость его кожицы и, поднося персик к носу, вдыхал ароматный запах. Осторожно, не сразу, надкусывал и, медленно жуя, разглядывал виднеющиеся в месте укуса прожилки.
– Я кун-фу занимаюсь. Борьба такая, китайская, – Лукич явно врал, никаким кун-фу он не занимался. Он пел в хоре ветеранов.
– Заливаешь, Лукич, – Владимир недоверчиво посмотрел на него, – ну покажи какой-нибудь прием.
– Пожалуйста, – Лукич привстал, потянулся через стол и стукнул Владимира кулаком в нос.
Владимир издал звук «ы-ы-ык», зажал рукой нос, сдерживая кровь, и задрал вверх голову.
– Ты что наделал, Альфред Лукич?! Покалечил мужика-то моего! – закричала соскочившая со своего места Нина Александровна, прижимая к носу Владимира полотенце.
– Ничего с ним не случится. Через это дело вреда мужику не будет, – пробубнил смущенный Лукич, с досадой взирая на Владимира. – Лед надо к носу приложить. Вот бывало…
– Да хватит, Лукич! – махнула рукой Нина Александровна. – Где я тебе сейчас лед-то возьму?
Лед наковыряли в холодильнике. Завернули его в носовой платок и прикладывали к разбитому носу Владимира. Полотенцем вытирали кровь.
– Я же говорил – кун-фу! – гордо прохаживался перед нами Лукич.
После того как кровь перестала идти и Владимир успокоился, все вновь уселись за стол. Нина Александровна затянула: «Что стоишь, качаясь, тонкая рябина?..», Владимир с распухшим носом старательно подпевал. Когда они замолчали, Лукич посмотрел на Гену, перевел взгляд на Светлану и заявил:
– А теперь идите спать.
Светлана густо покраснела. Гена вцепился зубами в куриную ногу и принялся жадно ее поедать. Глядя на него, можно было подумать, что он только что пришел после Великого поста, а не сидел все это время за праздничным столом. Нина Александровна напустилась на Лукича, сгладив тем самым этот щепетильный момент.
Со Светланой Гена встречался еще несколько раз. Но его к ней как-то не тянуло. Однажды Гена увидел ее с парнем и был рад, что свободен от неудачного знакомства.
Надел, посмотрел и оступился
Эдик никак не хотел надевать галстук. Он заметил, что, когда надевал галстук, всегда что-нибудь случалось. Отца пригласил в гости на свой юбилей бывший коллега по работе Федор Леонтьевич Клепцын. Отец к тому времени уже был на пенсии, а обстоятельства сложились таким образом, что они с Эдиком остались на хозяйстве вдвоем, при этом удачно дополняя друг друга. Вот отец и решил выйти «в народ» своей небольшой семьей и чтоб все было на уровне, не хуже, как у людей.
Жена Лукича, Серафима Ивановна, несколько дней как находилась в больничном стационаре, а дочь Маринка, сестра Эдика, жила у своего жениха. Справедливости ради надо заметить, Маринка после каждой поездки на отдых обзаводилась новым женихом, но на этот раз она, кажется, с выбором угадала.
Серафима Ивановна до пенсии работала штукатуром-маляром в Ремонтно-строительном управлении номер три. Работа, надо сказать, не из легких, приходилось и тяжести таскать, и кистью махать. Казалось бы, за свой многолетний труд Серафима Ивановна заслужила какую-нибудь награду, и она ее получила, только не в виде кубка или медали; награда имела другие свойства и доставляла больше хлопот, чем радости. У Серафимы Ивановны определили увеличение желудка вследствие тяжелой трудовой деятельности и решили устранить проблему хирургическим путем, то есть удалить часть этого важного органа, приблизив его размер к естественному.
– Если будете год соблюдать пищевую диету, то проживете еще столько же, – заверил Серафиму Ивановну врач.
– Мне не надо столько же.
– Значит, проживете столько, сколько надо.
Работа штукатура-маляра не только тяжелая, но еще и опасная. Зависит данное обстоятельство вовсе не из-за того, что приходится работать и на высоте, стоя на строительных лесах, и в строящихся зданиях, и на открытом воздухе. Это само собой. Опасность может подстерегать там, откуда ее совсем не ожидаешь.
Как-то РСУ номер три проводило ремонтные работы в психиатрической больнице. Ничего из ряда вон выходящего в этом нет, наоборот, можно было даже отметить некоторые преимущества: крыша над головой есть; в помещении тепло, сухо; мухи, если бы таковые водились, никоим образом не мешали; за больными осуществлялся круглосуточный контроль. Вроде бы все хорошо, знай себе маши кистью, води валиком по стенам. Так-то оно так. Никто и не придал особого значения тому, что деятельность маляров вызвала повышенный интерес у одного пациента, который регулярно приходил и внимательно наблюдал за работающими женщинами. К нему вроде как и привыкли – вреда-то никакого, особо не беспокоит. Пациенту, в конце концов, быть пассивным наблюдателем вскоре наскучило, и он решил принять самое непосредственное участие в формировании прочного лакокрасочного покрытия на поверхности стен своего корпуса.
Было бы по меньшей мере странно, если бы пациент психиатрической лечебницы заранее оповестил о своих намерениях – составил четкий план, изложил все это в письменном виде, для наглядности приготовил плакаты в схемах и со стрелками; ни брифинг, ни пресс-конференцию пациент, коренастый мужчина средних лет, собирать не стал, забыл, наверное.
Проходивший психиатрическое лечение мужчина просто молча подошел к работнице РСУ, вырвал из ее рук малярный валик, отбросил инструмент для покраски в сторону, повалил женщину на пол, схватил ее за ноги и принялся крутиться на одном месте, вращая штукатура-маляра вокруг себя, вдобавок ко всему, строго по часовой стрелке. Правда, для женщины-то особого значения не имело, в какую сторону вращаться, она вообще не планировала проверять свой вестибулярный аппарат. В данном случае, хорошо, что не отпустил, вращал-то он ее не в чистом поле, и полет вперед головой мог закончиться трагически. Есть еще сомнения в том, что работа штукатура-маляра не опасна? То-то же.
– И смотри, веди себя там прилично, – напутствовал отец Эдика, – ни к кому не приставай, не спорь и вообще постарайся поменьше разговаривать. Зачем ты в прошлый раз маршировал в коридоре и выкрикивал немецкие команды?
Это правда. Когда Эдик выпивал несколько больше общепринятой нормы, то начинал маршировать и кричать по-немецки. Языка он не знал, выучил несколько команд. Интерес Эдика к немецкой культуре, проявляемый таким странным способом, объяснялся родством с поволжскими немцами его отца. Причем родство это было настолько дальним – на уровне двоюродной сестры, что не имело к отцу непосредственного отношения, хотя родитель и обладал непривычным для российского уха именем Альфред.
Родством с поволжскими немцами отец гордился и при удобном случае всячески это подчеркивал, а колоритное имя он получил, родившись в эпоху увлеченности иностранными именами. Когда же Эдик собирался появиться на свет и все настойчивее стучался во врата утробы своей матери, популярностью пользовалось имя Эдуард. Родился Эдик, кстати, 29 февраля, так что после службы в армии ему, как он сам любил говорить, было всего пять лет. Детский, в общем-то, еще возраст.
Вопросом на тему целесообразности использования иностранных имен на территории другого культурного пространства они иногда, в редкостные минуты грусти, все же задавались, один – в отношении собственного имени, другой – отчества. Вдобавок ко всему с фамилией у них тоже было не все в порядке. Нет, фамилия прекрасная, образована от мужского имени греческого происхождения, в переводе означает «повелитель» и по-русски звучит красиво – Кирилов, только пишется с одной буквой «л». Мало того, что люди реагировали на отчество, так еще после произнесения фамилии приходилось добавлять – «с одной „л“», это в том случае, если возникала потребность записать куда-нибудь данные Эдика или сверить их.
Отец приготовил своему коллеге в подарок разделочные доски и большую деревянную ложку типа черпака.
– Это хороший подарок семейному человеку – и ему приятно, и для жены тут вроде как имеется, и для него большая ложка, чтобы, так сказать, было видно, кто в доме хозяин, – объяснял довольный собой отец, тщательно заматывая подарок во второй слой газетной бумаги.
Эдик усмехнулся и засунул пальцы правой руки за непривычно сдавивший шею воротник рубахи, застегнутый на последнюю пуговицу. Галстук пришлось все же одеть. Эдик вспомнил, как он подарил отцу на шестидесятилетие юбилейную медаль. Такие металлические знаки с изображением на них соответствующих памятных дат – «60 лет», «50 лет», «55…» – и местом для гравировки на оборотной стороне в избытке продавались в магазинах, их делали у них на заводе. Но Эдик сам ее обработал, сам напылял. Так отец еще нос воротит, что сын ему медаль подарил.
Федор Леонтьевич жил где-то на Плеханова, Эдик был с ним знаком, но не близко, а шапочно – видел его на работе и знал, что тот коллега отца. А вот где конкретно на Плеханова Эдик впоследствии вспомнить не мог, несмотря на усилия и мозговой штурм. Единственное, что Эдик мог вспомнить, так это то, что зашли они с отцом в пятиэтажку. И ничего удивительного здесь нет – пятиэтажки все одинаковые, расположены рядами, во дворах те же ясенелистные клены с семенами-крылышками, прозванными «вертолетиками» из-за их своеобразного строения; когда однокрылое семечко, напоминающее лопасть, засыхает и падает, то летит, вращаясь, словно маленький вертолетик. Если вас поставить среди пятиэтажек, допустим, на улице Макаренко в Мотовилихинском районе, заклеить домовые знаки и не сказать где вы, то и вы не поймете.