Евгений Плотников – Семьдесят два (страница 6)
— Это явный выход за рамки договора о невмешательстве, — вдруг сказал он и присел на свое кресло. — Но причину столь странного и в то же время, вроде как, отчаянного поступка мы узнаем лишь тогда, когда расшифруем слепок. Ты правильно поступил, не поддавшись на его призывы, а еще один твой верный поступок — модернизация корабля. Келлог доложил мне о ней, и теперь я вижу, что ты предвидел некие сложности в будущем.
Корн улыбнулся, но не от похвалы, а от самих слов о предвидении будущего. Глава Конциус ответил веселым взглядом.
— О, это далеко не про мистические способности, — произнес он, — а лишь констатация перехода количества опыта в качество мыслительных процессов в твоей голове. Ты составил некий логический ряд, который и привел тебя к мысли о необходимости более современного инструмента для выполнения возложенного на тебя бремени.
Корн кивнул и задал вопрос:
— Представитель Доминис собирался меня захватить?
Глава Конциус медленно провел ладонью по столешнице, словно ощупывал невидимые трещины в реальности. Его взгляд на мгновение затуманился, будто он сверялся с незримой картой событий.
— Не могу точно ответить на данный вопрос, — произнес он наконец, — но есть некая уверенность, что с тобой собирались сделать нечто большее.
— Они знают, кто я? — быстро спросил Корн, и в голосе прозвучала нотка тревоги.
— Нет, они желали только подстраховаться, — ответил глава Конциус. — Слепок сценты, что ты хранишь в себе, вероятно, содержит последние ключи к разгадке Дисцентов, и от этого твои действия становятся еще вернее.
Он сделал короткую паузу, затем продолжил:
— Думается мне, представитель Доминис не стал бы возиться с очисткой сознания. Им известно, что даже при их уровне развития взаимодействия головного мозга с электронными системами, нейронные связи не разрываются, а имея ключ записи, возможно восстановления любого уровня памяти.
— Но не мог же он меня… — Корн замялся, силясь произнести это слово, — убить.
— Это я и предполагаю, — твердо ответил глава Конциус.
— Но как обойти запрет? Или они настолько отошли от договора, что не устанавливают его на уровне модификации эмбриона? — удивленно спросил Корн. Он, конечно, рассчитывал на интересный разговор, но, чтобы до такой степени.… Нет, даже в самых мрачных предположениях он не заходил так далеко.
— Нет, в этом не сомневайся. Смотри немного под другим углом, — произнес он и замолчал, будто давая Корну возможность подумать.
— Убить себя и меня? Точнее себя убить, а я лишь жертва несчастного случая?
Корн видел, как губы главы Конциуса дернулись, будто желая улыбнуться.
— Да, именно это я и предполагаю. А вот зачем… — он сделал паузу, — мы скоро узнаем.
Глава Конциус встал и, обойдя стол, подошел к Корну сзади. Тот немного опустил голову, оголив разъем непосредственного соединения у себя на шее. Теплая рука коснулась его кожи на шее, и в следующую секунду Корн ощутил соединение — легкий электрический импульс пробежал по позвоночнику.
— Вот и все, — тихо произнес глава. — Через некоторое время перед нами рассеется туман неизвестности, и, возможно, окончательно сложит картину далекого прошлого нашей галактики, и нашей следующей цели.
Глава 3
Поднявшись на борт своего корабля, Корн застыл в полумраке кабины управления — одинокая фигура в океане безмолвия. Он опустился в кресло, но не расслабился, а словно окаменел, погрузившись в водоворот мыслей. В голове снова и снова прокручивался разговор с главой Конциусом, каждое слово звучало эхом, отскакивая от стенок сознания, будто пытаясь пробить брешь в привычной для него картине мира. Его беспокоили слова о возможности его смерти, точнее о наличии у Доминис планов по его ликвидации. В мироустройстве Корна жизнь являла собой, не просто биологический процесс, а если не священную (на манер религий прошлого), то приближающуюся к таковому статусу сущность, требующую почтительного отношения к себе и невмешательства к ее нахождению в этой Вселенной со стороны внешних, разумных сил. Слова же о кульминации вековых поисков сцент Дисцентов понимались им наполовину, а принимались лишь на треть. Точнее, он соглашался с ними на треть.
Глава Перемт не раз разъяснял ему позиции обществ по отношению к знаниям древних, но Корн всегда внутренне протестовал, не принимая всерьез желание некоторых представителей цивилизации следовать по пути Дисцентов. Он не видел смысла в этом, ведь речь шла о разных цивилизациях, а значит, и пути развития у них различные. Корн соглашался с необходимостью поиска древних знаний лишь в плоскости ускорения научно-технического прогресса. В этом смысле сценты действительно оказались бесценны: множество технологий было получено именно из них. Взять хотя бы Нулевое Расстояние, позволившее еще прочнее связать галактику в единую, неразрывную сеть. Оно сократило космические дистанции до мига, превратило далекие звезды в ближайших соседей. Для Корна сценты являлись инструментом, и в них он не видел ни откровений, ни путеводной звезды, лишь осколки прошлого — наполнение которых можно и нужно использовать, но только после тщательного фильтрования.
Более чем Мовер и Перемт, в отношении к прошлому галактики, Корна тревожили Доминис. Эти техно-фанатики с почти религиозным рвением настаивали на необходимости безоговорочного следования знаниям Дисцентов. Однако этот путь был лишь их вариантом расшифровки информации со сцент и не существовал в законченном виде. Представители Доминис были уверены, что Дисценты перешли на некий следующий уровень существования, предполагающий соединение миллиардов сознаний в единое целое, переходящее во вселенский масштаб. Их вера — а другого слова для этого Корн не находил — основывалась на обрывочных сведениях из первых сцент, где говорилось о некоем устройстве, способном заставить сознания работать параллельно, соединив их в прочную сеть. Подробностей о работе этого чуда там не приводилось, но Доминис сделали вывод: Дисценты масштабировали его до галактических масштабов и соединили всех и вся из своего числа, получив сущность следующего уровня, перешагнув предел индивидуальной идентичности и получив в конечном итоге сверхразум. Последнее буквально и ставилось целью существования Доминис, материализовываясь в попытках модифицировать человека в данном направлении, тем самым подготовив и ускорив переход, рывок в будущее всего человечества. Но исследования в этом направлении стояли на месте, прокручиваясь на оси невозможности соединения сознаний на текущем уровне технологий. Либо так думали все — кроме Доминис…
Корн отнес странное поведение представителя Доминис к предположительному нахождению некоего пояснения по конструкции данного соединения, содержащегося в последней найденной им сценте. Однако желание уничтожить человека, основывающееся лишь на предположении обладания им знанием, — возможно, совершенно иным, не являющемся искомым, — не вязалось в его сознании со временем, в котором ему удосужилось жить и с теми нормами морали, которые закладывались в человека до и после его рождения. Необходимость такого шага представляла собой точку далеко за гранью окружности, вмещающей все мировосприятие Корна.
Корабль резко взлетел вверх и через несколько минут не менее резко опустился на другую площадку. Солнце уже скрылось за горизонтом, и серое небо постепенно становилось черным, давая звездам возможность показать свой истинно древний свет наблюдателям на поверхности Инитилс-4, которые ловили их призрачные лучи, словно пытаясь прочесть в них забытые послания Вселенной.
Лифт опустил Корна на нижние уровни. В дверях его встретили Келлог и Рафаил.
— И что так долго? — спросил Келлог и широко улыбнулся.
— Прямой канал забронирован на четыре часа. Как прошло? — поинтересовался Рафаил. Его светло-голубые глаза, казалось, излучали мягкий свет и приветливо улыбались товарищу.
— С его кораблем ему бояться нечего, — сказал Келлог и подошел к Корну. Он положил руку ему на плечо и уверенно повел вперед.
— Да я про главу Конциуса. Отдых? — спросил Рафаил; в его голосе звучала неподдельная заинтересованность.
— Временный. Отлично все прошло, — ответил Корн, замечая, как в глазах друзей разгорается живой огонь любопытства. — Как только окажемся в изолированном пространстве, я все подробно вам расскажу.
— А другого выбора у тебя и нет! Нас двое, а Рафаил сильнее нас с тобой вместе взятых, — сказал Келлог, кивнув на Рафаила.
— А на вид не скажешь! — весело воскликнул Корн.
— Жилистый он просто, да к тому же жутко ловкий! — сказал Келлог.
— Возможно, если бы не мои моральные принципы… — не договорил Рафаил.
— Да-да, все это мне известно! С нами будет еще один, — сказал Келлог.
— Кто? — Корн невольно напрягся, и в его взгляде промелькнуло легкое замешательство.
— Мирор, — коротко бросил Рафаил, не желая играть в загадки.
— Опять ты? Можно было, и подумать его заставить! — сказал наигранно-раздраженно Келлог.
— Он провалялся в глубоком сне почти месяц! Думать пока нечем, — парировал Рафаил с невозмутимой усмешкой.
— Ты начинаешь производить впечатление человека, который вдруг осознал наличие мозга в своей голове, и делает постепенные, подчеркиваю: медленные, шаги к его освоению, — изрек Келлог с напускной серьезностью.