Евгений Платонов – Такси до отчего дома. Роман о семье, помощи и невозможности спасения (страница 4)
Нужно сказать, что тот водопровод, что он проводил для унитаза, каждый день вырывало и затапливало новый ОСБ пол. Это не могло не злить, но он, каждый раз приходя, просто говорил: «Ничего страшного, зато помыли». Мы помыли, не он.
На третью попытку он сделал другую пластиковую трубу, и затоплений больше не было.
Я зашёл в комнату к Диме, чтобы засвидетельствовать, что я здесь. Это был ритуал. Нужно было показать Диме, что я присутствую, что я беру на себя ответственность за то что тут происходит. Не знаю, что в это время думал Дима.
«Заходи,» – сказал Дима.
Я вошёл. Посмотрел на диван, на кучу посуды с недоеденной едой, пустые крышки, пустые открытые пачки сигарет, на телевизор. На Диме была старая выцветшая военная зеленая футболка. По телевизору шли новости о том, как плохо в Америке – государственных служащих отправили в отпуск без содержания из-за бюджетного кризиса. По телевизору всегда было плохо в Америке. Оставалось только пожалеть бедных американцев по всей земле.
Этот сумрачный диссонанс, когда больной русский ленивый инвалид смотрит с обшарпанного дивана, из которого торчат тараканы, как плохо живётся в падшей Америке – это нельзя просто передать, это нужно увидеть и прочувствовать в моменте. Это было невероятно, но не впервые. В прошлый раз я увидел похожую картину летом, когда были такие же щемящие новости об Америке, а он лежал на этом же диване, в этой же позе. И возможно у меня в фантазии он обернулся и сказал – «Нет, ну Ты видал? Вот бардак!»
Я вернулся на кухню. Мне нужна была вода. Наташа оставила мне бутерброд – масло, колбаса, хлеб. Мне было ещё тошно от еды, но я ел, потому что чувствовал, что должен.
Я предложил Диме поесть. Он, как обычно, отказался: «Неее, не хочу.» Протяжно и медленно, как барин, который чувствует себя миллионером в глупом захолустье.
На кухне были два кота. Они лежали на полу, как две чёрные лужи. Они постоянно что-то искали глазами поесть и как бы кто не пнул. Они почему-то меня раздражали. В городе я люблю кошек. Я могу часами сидеть рядом с каким-то котом, гладить его, разговаривать с ним. Но здесь эти коты смотрели на меня так, будто я сейчас их пну. Будто я Дима.
Коты могут залезть в ведро с мусором, перевернуть его, разбросать по кухне. Могут залезть на стол, полакомиться. И справить нужду где угодно. Они живут в страхе, одновременно легко дают себя погладить и сразу мурлычут. Удивительно непритязательные животные, которых не увидеть в большом городе. Там тебя эти же коты окинут унизительным взглядом, даже если подаёшь новомодный кошачий корм.
Я стоял в коридоре, тихо переходя из угла в угол, потому что не хотел долго быть на улице, но и рядом с Димкой не хотел сидеть, потому что не нравились его разговоры и претензии. С возрастом я кажется, все больше становился похожим на мою маму, которая все реже стала ездить в отчий дом, просто потому что ее очень бесил Димка.
Дима обратился к Вове:
«Вов, а ты совсем не куришь?»
«Курю, когда свободен,» – сказал Вова, наматывая провод на руку.
«А угости ты сигареткой.»
«Бери,» – протянул ему.
«Понимаешь, эти суки говорят вечно – не кури, не пей… да тьфу на них! Лучше сдохнуть, чем жизнь без ничего!»
Вова промолчал. Я уверен, он хотел бы что-то сказать, но пауза была явно неловкая. Вова был ещё в крепком здравии, чтобы не понимать, что я всё слышу. Дима же, как я подозреваю, уже имел дырявую голову, хоть и говорил многие вещи даже чересчур уверенно.
Часто он рассказывал Оле, как Наташа с Аней хотят его отправить в дом престарелых, а сами продадут его дом. И ещё говорил ей – все мы живём за счёт его пенсии, которая не маленькая, не меньше восьмидесяти тысяч. Даже другая Оля, жена Коли, летом ко мне подошла и спросила: «Правда ли у Димы пенсия восемьдесят тысяч?»
Я посмотрел на неё с удивлением. Она уточнила: «Дима сказал.»
«Нет, ты что! Он всё придумал, не верьте его рассказам, он и не то придумает! У него пенсия не больше двадцати тысяч рублей!»
«А… понятно.»
Я теперь понимаю, к чему этот вопрос. Она, видимо, начала сомневаться в правдивости Колиной пенсии, ведь она даже не такая большая, возможно около сорока тысяч, хотя Коля проработал сварщиком сорок два года с шестым разрядом.
Вова позже сказал Диме, что я стоял за стеной, когда он говорил про сигареты. Дима ничего не ответил, но позже крикнул: «Жень? Ты там?»
«Да. Тут.»
Молчание.
«Ну что ты там молчишь? А?»
Я промолчал.
Я понял, что одно дело слышать истории про его поведение от Наташи и совсем другое лично услышать гадость про себя. Что-то внутри меня начало тлеть. Я знаю это чувство, когда ты уже не можешь остановить лёгкую обиду, которая греет тебя изнутри неприятным теплом, которую хочется куда-то выкинуть.
ГЛАВА 5. РИТМ ДНЕЙ
24—28 октября. Последовательность событий.
В течение следующих четырёх дней жизнь двигалась по одному образцу. Ритм, который не менялся, потому что ничего не менялось.
Утро. Наташа встаёт рано. Идёт к Диме – за километр от своего дома. Проверяет, спит ли, жив ли. Потом идёт на его кухню, готовит кашу. Манку, гречку, или просто суп. Готовит так, будто готовит для ребёнка – мягкое, теплое, которое можно проглотить. Потом зовёт: «Дима, вставай, есть.»
Дима: «Не хочу.»
Наташа: «Встань, надо поесть.»
Дима встаёт. Приезжает на коляске. Ест молча, смотря в сторону, как будто его силком кормят.
День. Я работаю в коридоре. Вова работает на кухне. Вовин напарник держит лестницу, подносит провода. Дима смотрит телевизор. Кот спит. Собаки ждут еду.
Потом Вова уходит. Я остаюсь работать.
Вечер. Наташа готовит ужин. Зовёт Диму. Он не хочет. Она зовёт снова. Он приезжает, ест молча. Потом уезжает.
Поздним вечером Наташа расплачивается за работу с Вовой. Кто-то сказал, что он делает надежно и дешево. Как выяснилось и то и другое ложь. Или это и правда тут нормально. По их разговорам с напарником я прикинул, что он вполне может в среднем получать около 150—200т. В месяц. Я знаю, не хорошо считать чужие деньги. Но если громко говорят то, что я могу услышать, то я обязательно услышу, это мой навык с детства, так я всю жизнь расширял свой кругозор и сведения о мире.
Перед самым уходом Наташа берёт тяжёлое пластиковое, – и молча идёт к выходу, у порога задерживается. Дима, склонившись над пультом и залипая в телек, вдруг обрывает её с места:
– Куда ты, Наташа, уносишь ведро?!
Наташа отвечает устало, не подымая на него взгляда:
– Я что, зря пятьдесят тысяч на туалет потратила? Думаешь, будешь теперь опять в ведро ходить?
В этот крохотный момент между ними появляется цепь: требование, упрёк, бессилие. Наташа разворачивается, но не уходит – достаёт из верхнего кармана пузырёк таблеток, трясёт им у Диминого уха:
– На, вот, пей таблетки. На ночь.
Дима кривит губы, как будто его предлагают отравить.
– Ну что ты меня этими таблетками пичкаешь? Да не болит у меня ничего, слышишь? – и уже злее, почти наросший яд: – Ты врач теперь, что ли? У тебя башку не сводит, что таблетки пить заставляешь?!
– Пей давай, – отрезает Наташа, и в её голосе нет ни угрозы, ни жалости, только ледяной приказ. – Врач сказал – пей.
– Заебали таблетки ваши! Врачи хрень всякую выписывают!
Тем не менее, проглотил, запил глотком воды из бутылки, как будто это последний аккорд их вечной бытовой войны. Наташа смотрит на него ещё секунду, будто хочет что-то добавить, но только выдыхает:
– Дима, мы пошли. Пока.
Он молчит, не отрывая глаз от экрана. Ни «спасибо», ни «пока», ни даже кивка. Ни разу.
Наташа уходит – и только тогда по ходу коридора её плечи чуть оседают, словно выпускник после экзамена, который не сдал, но и не выгнан мерить землю в чужом крае.
Ночь.
Мне снится странный вечер – я вроде бы у себя дома, только всё как будто чище, светлее. Даже углы меньше давят. Я сижу на кухне, но нет никакого тревожного гула дороги – вместо этого тёплый свет и запах чего-то приятного, может, свежего хлеба.
Звонит телефон. Я беру трубку и, с каким-то предчувствием абсурда, слышу голос Димы – бодрый, даже почти весёлый, совершенно не похожий на его настоящий медленный баритон:
– Ну ты чего, – хохочет в трубку Димка, – это же шутка всё, слышишь? Шутка же! Я не настолько идиот, Женёк! Видел бы ты своё лицо!
За окном, кажется, рассвет.
– Серьёзно?
– Конечно, я просто дурака валяю… Думаешь, я по-настоящему верю в то, что вы у меня что-то крадёте, что вы ко мне плохо относитесь? Да ладно! Всё это театр, понял? Спектакль! Тут скучно, вот и дурю…
Он смеется звоном, каким я его никогда не слышал – и в этот момент у меня в груди что-то буквально отпускает. Я хочу спросить: «Почему же ты тогда молчишь не по-настоящему и мучаешь всех этим?» – но не успеваю. В трубке тишина.
Я просыпаюсь – и почему-то впервые за много месяцев чувствую, что дышу легче.
Конечно, на самом деле ничего не изменилось. Но в том сне Дима был как родной – немного хитроватый, немного смелый. Такой, каким он мог бы быть, если бы все эти тяжёлые годы были хотя бы иногда шуткой, а не разыгранной трагедией.