Евгений Пинаев – Похвальное слово Бахусу, или Верстовые столбы бродячего живописца. Книга пятая (страница 14)
– И смысл в жизни, – добавил я, чокаясь с ним и с остальными.
– Рихард тебя не прижимает? – спросил Юрий Иваныч, когда все выпили и почавкали.
– Пока милует, – ответил я, сразу расслабленный потоком огненной лавы, прокатившейся от гортани до желудка и провалившейся дальше, вплоть до ануса. – Даже мой личный боцман Майоров призывает на службу лишь в крайнем случае. В основном, по пустякам: принести-унести.
– Я этого рыжего обязательно напишу, – пообещал Аркаша. – Интересный тип! Сражались с ним в домино бок о бок. Он спросил, какая холера, дядя, тебя в море погнала? Ответил «племяннику», что я по натуре бродяга и рассказал, как бродяжили с Михаилом на Каме и по Алтаю. Он как-то странно посмотрел на меня и говорит: «Кончай травить – мотай на утку!» Не поверил, что ли? Я ведь сказок не рассказывал.
– Может, и не поверил, – усмехнулся Лео, наливая новые порции. —Виктор уже лет шесть-семь как не видел ничего, кроме моря-океана да заводского причала. После дембеля остался на барке, а он после рейса вернётся в Кронштадт на переоборудование. Вот тогда, думаю, Майоров рванёт с него искать свою «сказку».
– Юрий Иваныч, – обратился я к старпому. – Год назад я тоже побывал в Кронштадте. Саня Ушаков преподаёт дизеля в школе подплава. Сделал мне пропуск, я, конечно, явился, и мы устроили вечер воспоминаний.
– Ему, поди, пора демобилизоваться?
– В прошлом году. Была открытка из Каргополя. Собирается в Морагентство. По стопам Стаса Варнело. Расспрашивал, вспоминал «Меридиан» и вздыхал.
– Так ведь было что вспомнить! – засмеялся Юрий Иваныч. – Хотя бы английский шоколад, которым он, сластёна, обожрался до того, что угодил в больницу.
Минин не засиделся. Ушёл, сославшись на дела. Ну, а мы только-только вошли во вкус и начали добавлять ещё и ещё. Лео, как и все, слегка поплыл, завспоминал разные разности. Не прежние дни парусные, не парусиновые прежние, которых не стоило вспоминать в преддверии тех, что наступят завтра. Не то вспоминают, что было тогда и тогда, а то, что происходило в промежутках между тем и этим. Ту же Ригу хотя бы, и то, что случилось в «Риге», на тайной квартире Винцевича и Лео, когда обмывали мою покупку – пальто демисезонное за 90 рублёв – водочкой «Дзинтарс» и копчёными миногами. Выпивали и закусывали, пока собутыльникам моим не вздумалось вызвонить на свою подпольную явку кадру для утехи, а вызвонили – Винцевич дал маху! – супружницу Лео. Я этого не знал, но всё равно задал лататы, бежал на баркентину быстрее лани, где и затосковал в каюте: ночь была шибко промозгла, Даугава черна и стыла, а огни по за рекой напоминали о том, что водки ночью не достать; зато в гостиничном нумере остался непочатый бутылец, вот и побрёл я вовзад вдоль понтонного за реку. Вспомнил Лео те наши посиделки, а я признался ему, что провалил их «явку», когда вернулся из-за реки среди ночи и встретил у входа в гостиницу евойную жену с подругой.
– Дамочки меня перехватили в портале, я и решил, что это они – ночные бабочки. Привёл в номер, но ты, к счастью, успел смыться, а Винцевич спал – труп трупом. Пока они тормошили Ранкайтиса, я хватил стопаря и удрал.
– Кадры решают всё, – пробормотал Лео, – а жёны – частности береговой обороны.
Я не был в капитанской каюте. Не довелось. Те комсоставские, в которых побывал, выглядели неуютно. Жилище радистов, с двухярусными койками с одной стороны, столом и диваном – с другой, походило на щель. И, как в нашей мышеловке, ни одного иллюминатора. Словом, вечерний город весь в электросвете. Я отметил это зарубкой в памяти, пока общество ещё находилось, если так можно сказать, в адекватном состоянии. До того ли было потом? До «потом» запомнился лишь вопрос Аркадия не по теме. А спросил он у начальника эфира, увидим ли мы когда-нибудь какой-нибудь фильм.
– Кина не будет, кинщик заболел, – ответил Лео.
– Струсил «кептен», – пояснил радист Слава.
– Да, – кивнул Лео. – Не захотел брать на себя ответственность за кинолебёдку и ленты.
– Обычно за них отвечает первый помощник! – удивился я.
– Где-нибудь, но не у нас. У нас Шульга – всему голова.
Дальше всё смешалось. Графин пустел, а «потом» – наступило неадекватное состояние, как в том анекдоте: «Официант, принесите дверь, я хочу выйти!» То ли сами вышли, то ли нас «вышли», в том смысле что унесли нас, спустили по трапу и взгромоздили на койку. И мнилось мне до утра, будто лежу я после рабочего дня и ужина в каморке, предоставленной главврачом «Отрадного», летят за оконным стеклом белые метельные мухи, гудят вершинами сосны – раскачивает их предновогодний балтийский шторм, и тошно мне от плача его и визга, однако же берег и стволы тех сосен, заносимые снегом и орошаемые ледяными брызгами, что успели покрыть сахарной глазурью выпуклые лбы валунов, превращают тошноту в ощущение прибытия на знакомую и чем-то родную посадочную площадку прошлого. А голова раскалывалась. И не только у меня. Аркаша закряхтел немощно и окликнул – я проснулся и понял, что это гудят наши мачты, опутанные тенётами снастей. А барк-то покряхтывает, трётся боками, вздрагивает знобко, будто хочет оторваться от причала. А может, от верстового столба, чтобы поскорее ринуться к следующему? Но правильно заметил досточтимый Герман, что «всего трезвее и хладнокровнее человек рассуждает по утрам, когда только что проснётся», и хотя «образ действий» кажется ему «всё таким же безупречным… но лишь в теории». Мол, вся загвоздка в том, что из него получится на практике. Воистину так!
– Мишка, давай, за ворота, да по кружечке пивка, ась? – замогильным голосом предложил Аркаша, силясь воздвигнуться над койкой.
– Так с вечера флаг отхода на мачте!.. – загробным голосом простонал я, мигом поддаваясь соблазну.
– До бочки два шага – успеем промочить горло, – заверил он и с неожиданной прытью стал натягивать штаны и башмаки.
…Вернуться успели, когда матросы Гавалса начали поднимать трап. Эх-ма! Рванули, как борзые, взяв старт с места в карьер. Майоров, стоявший за спиной Генки, показал нам кулак и покрутил пальцем у виска, но мы, взбодрённые элем, уже вспорхнули на палубу, как две птахи, добравшиеся до родного гнезда, и поспешили в каюту, дабы улизнуть от помпы Рудуша, тоже шагавшего со спардека к трапу, а его укоры и жалкие наши оправдания в случае, если бы он хорошо принюхался, не вписывались в наши планы. Достаточно того, что рыжий боцман Витька бросил в наши спины: «Гнилая интеллигенция, что с вас взять!».
Сидение за пишмашинкой «в напряжённой позе» было прервано Подругой.
– Витать в морях за письменным столом, – сказала она, появившись за моей спиной, – занятие похвальное, но, Гараев, иной раз надо и о доме подумать. Ты намерен заняться приватизацией нашего земельного участка?
– М-ммм-м… нам-мерен.
– Когда? Я сделала всё, что могла. Тебе осталось поставить последнюю точку. Если намерен, завтра же поезжай в районную администрацию.
Я понимал её. До сих пор в «такие места» отправлялась она. Куда только ей не пришлось толкнуться! БТИ, такой-сякой земельный комитет, кадастр опять же – всё она. Обмеры, промеры, уточнения участка… Она терпеливо моталась на электричке туда и сюда, и эти поездки не пошли на пользу её нервам. Везде дикие очереди и часы ожидания, большей частью на ногах. Однажды ей нахамил районный архитектор. Даже тридцать седьмой год приплёл ни с того ни с сего! Что он имел в виду? Мы, получается, враги народа, коли хотим приватизировать свою же собственность? Это ж до чего надо договориться! И ещё вельможа, мандарин китайский, язьви его, орал, что земля нынче денег стоит, и каких денег! Почему? Неужели из-за того, что прежний владелец когда-то ухитрился продать часть участка? Теперешний хозяин этой части имел полноценные документы землевладельца, а нам не подписывали даже договор на аренду. Тёмная вода! И тёмные дела на обломках самовластья старого, а заодно и взбесившегося нового.
Скорее всего, этот микрозодчий, этот хрен моржовый, хотел получить на лапу, но я не имел денежки, а если бы имел, то давать не умел. И противно ведь! И стыдно. За себя стыдно, не за мздоимца. Никогда не мог представить себе психологии человека, который не просто берёт, а требует, вымогает. Или, действительно, стыд глаза не выест?
Однако надо было что-то предпринимать, и я пожаловал к главе посёлка, который не был чужд искусству на уровне народного промысла. Инструмент его – пила, стамеска и лобзик, а потому некоторые здешние избы украшены деревянным кружевом его работы. Встретил как-то на улице и пролил в его жилетку горючую слезу. Мол, свободно искусство, но скована жизнь бесконечным хождением по мукам. Утёр муниципал мои сопли своей шершавой рукой и пообещал найти выход из этой ситуации. Он пообещал, а я ему анекдотом ответил о том, что мы, русские, известны всему миру своим умением находить выход из трудных ситуаций, однако больше всего славимся умением находить вход туда.
– Это многих славных путь, – улыбнулся глава представителю вверенной ему административной единицы и добавил: – Наше дело правое, победа будет за нами!