Евгений Пинаев – Похвальное слово Бахусу, или Верстовые столбы бродячего живописца. Книга пятая (страница 13)
– Ладно, это я в порядке профилактики, – усмехнулся матрос-инструктор второго класса. – Ты уже оформил бумаги?
– Заявление написал, санпаспорт получил, а дальше? Как оформить то, чего не имеешь? Почта говорит, что пакет пришёл, а у секретчиков его нет. Велели прийти завтра утром.
– Всё своё носи с собой, вернее будет. Бери пример со старших, Миша! – и, помахав пакетом перед моим носом, Аркаша направился к трапу, в то время как я, ещё не решивший, куда направить свои стопы, оказался лицом к лицу с главным боцманом.
В общем, Рич встретил нормально. Без восторгов, но почти благожелательно. Разве что улыбка была с кислинкой. Ну и что? Изюминки я не ждал, помня свои матюги (к счастью, редкие) в его адрес, когда спускали реи и стеньги на «Меридиане», после перехода из Риги в Светлый. Ладно, то дело прошлое. Как говорил Чапай, наплевать и забыть. Тем более, Рич тоже поинтересовался тем же, что и Аркаша, а я в этот раз просто сослался на почту: улита едет, когда-то будет. Рич меня успокоил – найдутся!
– Твой друг нынче у меня ночевал, но я уже подыскал вам каюту. Будете жить с плотником и старшим рулевым. Пошли, Мишка!
Пошли. Железная коробка без иллюминаторов, а значит без дневного света, находилась под верхней палубой правого борта. Крутой трап вёл в коридор, из которого можно было попасть к люку парусной кладовой, а также в другой коридор, где находилось несколько кают штатного экипажа. Вещи Аркадия лежали на нижней койке слева от входа. Мне досталась верхняя справа, мигом сориентировался я, так как в оставшихся койках возлежали аборигены. Под моей койкой жительствовал старший рулевой Валерий Изморский, с есенинской шевелюрой, другую, над Аркашиной, придавил плотник Жора Буйначенко – судя по длине носа, второе, дополненное, издание пана Казимира, то бишь Гришки Кокошинского.
– Принимайте нового постояльца: матрос Гараев, – отрекомендовал меня Рич, когда представил сожителей. – По совместительству художник. А может, художник, а по совместительству матрос. Как, Михаил, считаешь?
– Буду совмещать одно с другим.
– Ладно, совмещай, – вздохнул он. – Ты уже расписан на второй грот-мачте у боцмана Виктора Майорова. Да, вещички свои забери из моей каюты, а то ни пройти, ни проехать.
Компания в каюте, кажись, подходящая, подумал я, возвращаясь нагруженным, как верблюд. Этюдник, чемодан, коробка с красками и плоский ящик в размер ватманского листа, набитый бумагой, – всё это было брошено на койку. Разобрать и уложить не успел: с трапа в каюту скатился Аркадий.
– Нашёлся твой пакет! Пошли фотографироваться на паспорт моряка.
Когда вернулись, плотник и рулевой находились в той же позиции. Первый изучал подволок каюты, второй смотрел в книжку. Когда мы начали распихивать пожитки в подкоечные рундуки и в единственный шкаф «на всех», стоявший у двери, Жора прервал своё бесперспективное занятие и, обращаясь к нам, лягнул рулевого интеллектуальным копытом:
– Молчун! Почему, думаете? А всё потому, что читает книгу, видит фигу. Почему, думаете? А потому, что день и ночь думает, как будет крутить своё колесо. Видели наш штурвал? Сдвоенный! Два колеса в рост Гулливера, а он – лилипут по сравнению с ними. У него вся сила в кудри ушла, но толку от них в морском деле никакого.
– Трепло! – лениво бросил «молчун». – Однажды вытащу из твоей пасти длинный язык, положу на кнехт и твоим же молотком превращу в отбивную.
И началось: «А я тебе!..» «А ты мне!..» Теперь я окончательно понял, что вернулся в родную, «до боли знакомую», стихию трёпа и подначек.
Меняя круг интересов и, так сказать, круто перекладывая руль на другой галс, иногда со скрипом и всякими издержками, мы всё-таки приспосабливаемся в конце концов к новому ритму жизни. Однако сокровенное наше лишь затаивается на время, чтобы не мешать адаптации. «Случись же, пусть и ненадолго, вернуться на прежние круги своя, и мигом рвётся ниточка, которая связывала с кажется уже устоявшимся новообразованным бытом: тут же срастается обрезанная пуповина и следует возвращение в то самое лоно, будто бы навсегда покинутое в силу тех или иных обстоятельств», – думал я в первые дни на барке.
Полтора года, прожитые без моря, дались сравнительно легко. Рядом были мои родители и брат, родители подруги и её братья, подруга и сынишка тоже были при мне, вокруг – масса знакомых по прежним годам и летам, рядом – все. А если вспоминаешь старое, то нынешнее принимаешь к сведению, чтобы, угомонившись, приноровиться к стечению обстоятельств, которые, ежели приглядеться, довольно скучны. Не то репа пареная, не то редька с хреном. Смотря по тем же обстоятельствам. В любом случае, не малина, а мякина, кабы не встреча с Ревом и Филей, и, как результат, толчок, а за ним – «Крузенштерн». А здесь любая мелочь лишний раз подтвердит, что ты вернулся к себе, туда, куда стремился в снах и помыслах. Правда, вскоре я думал уже иначе. Привычный мир палубы был теперь не совсем моим, хотя присутствие где-то поблизости Рича, Юрия Иваныча и Лео Островского, как бы напоминало о нашем общем прошлом. Они продолжали его непрерывность, я же его оборвал и теперь обе половины не желали соединиться. Былые соплаватели находились на ТОЙ половине, на ЭТОЙ оставались я и Аркаша, в общем, случайные попутчики этих мореходов. Аркаша, впрочем, как-то быстро обжился в каюте, на палубе и за обеденным общим столом. Когда мы хлебали варево из алюминиевых мисок или наворачивали из них же липкие макароны по-флотски, Аркаша по-свойски шутил с соседями, подавал реплики и на другие концы длинного стола, я же в это время думал об Эдьке Давыдове, который эти вот жирные макароны предпочитал всякой другой жратве, но более всего, будучи на берегу, любил сам их готовить и, бывало, запросто наворачивал целую сковородку с горкой высотой в Монблан или Пик Коммунизма.
Через день после того, как мы с Аркашей стали полноправными членами экипажа, меня разыскал боцман Майоров и пригласил «поработать для Родины». Сначала распутывали закрученные снасти, потом Виктор решил основать новые брасы верхнего грота-марса-рея. Смотав нужные метры со свежей бухты сизали, растащив их по палубе и расправив колышки, начали мы пропускать трос через блоки. Видимо, они-то, блоки, и надоумили дракона устроить мне небольшой экзамен. Думаю теперь, что Базецкий или сам главдракон рассказали ему о «Меридиане», и Майоров решил проверить меня на вшивость.
– Скажи, художник, как называется тот блочок для флага-фала, что болтается под гафелем? – спросил Виктор.
Вопрос застал врасплох, и я задрал голову.
– Дай подумать… А, канарей-блок, – ответил небрежно и радуясь, что не пришлось долго морщить лоб в поисках ответа.
– Ну и ну! – почесал свой загривок дракон. – Теперь вижу, что ты, Михаил, кажись, действительно мариман. А то кого ни спросишь, никто не знает. Караси, что с них возьмёшь!
После ужина я забрался на койку и открыл «Путешествие на Кон-Тики» – адаптированное издание на английском. Очередная вспышка жажды познания произошла ещё на Урале, вот и взял в поход десятка полтора таких учебных пособий для старших классов средней школы. Аркаша тоже занялся чтением, открыв «Танкер „Дербент“», но в этот вечер нам было уготовано занятие другого толка.
Мы не успели осилить ещё и страницы, как судовая трансляция откашлялась и голосом Леопольда Островского предложила Гараеву и Охлупину зайти в каюту начальника радиостанции.
Что бы это значило, подумал я, сползая с насеста. Радиостанция в порту не работает, значит, вряд ли нам вручат послание от родных и друзей, однако приглашение было высказано таким приказным тоном, что Аркаша вытянулся на койке по стойке «смирно» – пятки вместе, носки врозь – и отдал честь репродуктору.
Мы сразу договорились не выпячиваться, не лезть на глаза начальству. И никаких инициатив с нашей стороны. Да, будем делать, что прикажут боцмана и первый помощник капитана. А тот уже попросил изобразить карту для столовой, чтобы отмечать в ближайшем будущем ежедневное местонахождение барка на маршруте. Сказано – сделано. Рудуш в восторге? Вери гуд. Ввёл в редколлегию? Нот гуд. Но тут уж ничего не попишешь. Словом, никаких самовольных контактов. Минина в эти первые дни я видел всего несколько раз. Мельком на палубе. Тоже и Леопольда. «Что ж, приходит время, и кто-то кому-то становится нужен, а коли так – вперёд, заре навстречу!» – решил я, пропуская Аркашу в каюту начрадио, где сразу узрел старпома и накрытый для пиршества стол, увенчанный пузатым графином со спиртом. Чёрт возьми, даже стаканы были наполнены (наполовину) веселящей жидкостью и ждали нас возле вилок, ломтей хлеба и вскрытых консервов.
Кроме Минина и самого Островского, присутствовал второй радист по имени Слава. Он сразу спросил, помню ли я его, ведь мы знакомы. Я не помнил, но познакомиться мог только в Светлом, на СРЗ, когда сдавал Ричу боцманское хозяйство на «Меридиане». В тогдашней суете, когда новые люди приходили один за другим, а порой и уходили в том же порядке, радиста память просто не удержала в сером веществе.
– Давайте поднимем за баркентины, за «Тропик» и «Меридиан», – Юрий Иваныч поднял свою посудину. – Их уже нет, нас всех разбросало по сторонам, но если жизнь снова свела четверых из тогдашних экипажей на одной палубе, да ещё опять под парусами, значит, есть в нашей встрече какой-то смысл.