Евгений Пинаев – Похвальное слово Бахусу, или Верстовые столбы бродячего живописца. Книга первая (страница 12)
Авторитеты, и это бесспорно, необходимы. Я и сам люблю непревзойдённого русского лирика Исаака. Кто, как не он, находил в обыденном такие струны, которые способны постоянно звучать в душе?! Но если ты взялся за кисть, убеждал я Колчака, струны всенепременно должны быть твои и открывать людям нужно собственное сердце, а не чужие напевы. А Петька, объевшись оригиналами, понакупил в столице альбомов и монографий, и теперь сравнивал увиденное с репродукциями. Напишет этюд и говорит, что «отталкивался» от Жуковского, или Степанова—Куинджи—Петровичева, или ещё от кого – того самого, кто накануне поразил его воображение чем-то эффектным и броским. И всё-таки, что меня даже не удивляло, а злило, так это его времяпровождение: этюдник пылился, а Петька валялся в холодке с книжкой, потом заводил речь об импрессионистах или же вдохновенно сообщал, что следующую работу он непременно сделает «под барбизонцев».
Наконец он твердо решил написать портрет «а ля Серов». И натуру подыскал – Ленку Шевцову. Приглядел девчонку на танцах в клубе рейда и начал пудрить мозги. А я его «колоссально» и «эффектно» просто не выносил. Для разрядки я предложил съездить в Свердловск. Встряхнёмся, мол, и за работу. Съездили. «Встряхивались» неделю. Даже побывали в «ДРях» на выпускном вечере бывшего когда-то «моим» училища. Я почему-то надеялся встретить ЕЁ, покинутую мной так бездумно. Конечно, не встретил. Мой курс давно получил дипломы. Все разбрелись. Но с Терёхиным и Охлупиным Петрония удалось познакомить. Аркаша вскоре куда-то уехал, а Володя, с которым мы крепко угостились при прощанье, препроводил нас на вокзал. Вернулись и – то же самое. Оказались у того же корыта.
Словом, началась, как нынче говорят, психологическая несовместимость, которой в Кишинёве не было места. Там она растворялась в нашей разнообразной среде, от которой чего только не услышишь. Однако, осознав это, я «наступил на горло собственной песне» и, постаравшись держать себя в руках, не опускался до худых морализмов, предоставив Петьке Петькино, а себе самому – своё времяпровождение.
Однажды я всё же не выдержал и, обозвав его Обломовым, взял альбом и ушёл в лес к заброшенной церкви. Уж она-то действительно выглядела и «эффектно» и «колоссально» среди сосен и елей на самом краю широкого лога!
Кто её построил здесь, кто поставил вдали от села в этой глухомани? Тогда я не задавался этим вопросом. Обошёл кругом, тропинкой спустился в лог и сделал несколько рисунков. Маковка колокольни и чёрные вершины елей цеплялись за пушистые облака, в траве трещали кузнечики, и жужжали шмели над цветами кипрея и лабазника.
Тишина и покой, зной и прохлада…
Рядом, за тёмными стволами сосен, поблёскивала Кама. У берега грудились плоты. С ближнего рыбачил парень в красной рубахе. Вдруг вспомнилось красное платье Лорки, «эффектно» смотревшееся на фоне моря и серых камней Аркадии. Когда это было?! Давно. Миновала вечность. Мир изменился. Братишка уже не Егорка, а Егор, хотя всё ещё школьник. Отец постарел и огруз, мама часто болеет, и это плохо. Может, и Колчак изменился естественным образом? Так сказать, на законных основаниях. А с ним – и я. Раньше не замечал. Сам-то себе кажешься прежним, а наросла и огрубела кора, ещё немного и ты – трухлявый ствол с плешивой вершиной, а внизу куча пустых вышелушенных шишек… В печку тебя? Зачем? Одна копоть и зола. Сразу – в крематорий!
«Это, брат, нюни! – остудил я себя. – Топай лучше до Камы, где мужик „а ля Репин“ уже варит уху в закопчённом ведре. Сделай набросок и воодушевись оптимизмом!»
Пошёл. Увидел. Набросал. И тут же меня осенило: «Мудрака сюда, Мудрака-а!»
Именно сюда! К плотам и церквухе. Напомнить его разглагольствования о барбизонцах, нашедших приют и вдохновение в лесах Фонтенбло, об их непрестанных трудах. Неужели не подействует? Я поспешил домой, но, к несчастью, попутно заглянул к Шурке Молоковских, местному живописцу и беспощадному критику наших этюдов.
Шурка созерцал своё законченное полотно, типа ковёр, с тремя лебедями и голой бабой. Созерцал, смакуя «перцовку» и вяленого язя.
– Ну, как тебе? – поинтересовался ширпотребщик.
– Всё штампуешь? – ответил я. – ещё не затоварился?
– Это с вашей мазнёй затоваришься в два счета, а моё – нарасхват! – гордо заявил Шурка. – Давай, тяпнем за кисть-кормилицу.
С бутылкой мы управились быстро. И всё бы ничего, да Шурка вспомнил, что его ждут на «Невском». На этом катере он работал мотористом. Я отправился с ним за компанию, да и хотелось убедиться на месте, а нельзя ли там накатать производственный этюд. У них полетел вал, разобрали дизелёк, ну и… Господи, с каким удовольствием помогал я чумазым, вспоминая Мурмансельдь и сопутствующие обстоятельства! Особенно спустя какое-то время, когда мы финишировали двумя бутылками «Московской» и занялись уже не работой, а травлей о том и этом.
Дальше – больше.
«Дальше» – это Закамье, куда мы, на ночь глядя, отправились на рыбалку, «больше» – это уха на бережку под комариное зудение, а уха на бережку без водки – не уха, а, так сказать, одно недоразумение. Тут и заночевали, решив поутрянке ещё пару раз пройтись с бредешком в ближней старице, богатой жирными карасями.
Явился домой я только к обеду.
– А родители где? – спросил у Егорки, который перебирал в ведре мой улов.
– Ещё вчера уехали в Чермоз к знакомым, – ответил единоутробный.
– А тебя почему не взяли?
– А чо мне там делать? Я – с вами.
– Тогда собирайся. Завтра отправимся на Полюд-камень, – сразил я не только братца, но и Петрония внезапным и вдохновенным решением.
С собой взяли только самое необходимое: котелок, фляжку, топор, этюдники и картон, сушилку для творений, запас красок, а отцовский фронтовой «сидор» и рюкзаки набили крупами, картошкой и консервами. Хлеб – только на первое время, колбаска – тоже. В последний момент Мудрак сунул туда же и «Письма» Левитана.
Вскоре всё та же «Гражданка», ревматично хлюпая плицами, повлекла нас в верховья Камы, туда, где в неё впадает красавица Вишера.
В Тюлькино пересели на пароходик, у которого и труба пониже, и дым пожиже. Ехали «четвёртым классом» – на палубе вовсе плюгавенького плавсредства. Сунулись было ниже, в тёплый коридор, но он был забит людьми, как пыж в патроне. Едва отогрелись возле трубы. Ночь оказалась сырой и холодной, по причине то дождика, то тумана. Подремали, а там, глядь, уже и Вишера. К Рябинино подруливаем.
Пока мы с Петькой протирали глаза, братишка углядел Полюд. Издали он походил на пьедестал Медного всадника. Однако нам было ещё не до местных красот. Нам предстояло продолжить путь на вовсе уже крошечном «Тургояке». Он пришёл с верховьев и возвращался туда же. На нем приехали московские студенты-туристы. При них флажок с буквами «МИтхТ». Что они означают, спросить не догадались, хотя, интересуясь маршрутом, поговорили с ребятами.
Маршрутец – ого-го! Поездом – до Свердловска, а после – до Ивделя, откуда, собственно, был начат главный бросок по тайге, а потом через водораздел до Приисковой на Вишере. Одиннадцать суток пешком по таёжным дебрям. На Вишере парни соорудили плот, на котором одолели двести пятьдесят километров. На сплав ушло шесть дней. Течение, сказали, сильное, гнали, как на катере.
Узнав о наших планах, москвичи спросили, имеем ли накомарники или мазь от этих «фашистов». Грызут беспощадно. Хуже беглых зэков, которых, оказывается, тоже много в тайге. Манси-охотники рассказывали, что эти двуногие успели прикончить восемнадцать человек. Режут из-за жратвы и документов. Охотникам разрешено стрелять в любого встречного-поперечного, если тот не откликнется или задаст тягу. Коли он – в кусты, значит, нечего церемониться! У нас ни ружья, ни даже рогатки, но ведь мы и не собирались забираться в верховья. Подняться бы километров на сто, глянуть за горизонт краешком глаза для полноты впечатлений – и назад.
В Рябинино задержались: стоянка затянулась.
Ошвартовались в полдень, а отплыли в восемь вечера. Я вздумал изобразить карандашом старичка-штурмана, но подошёл краснопогонник и потребовал предъявить документы. Предъявил, но желание рисовать пропало. А с дедом-штурманом я покалякал. Он местный. С Говорливой, что за Красновишерском.
– А до Полюда, хлопцы, надо так добираться, – посоветовал он. – Сначала пойдёте до деревни Бахари. На это киньте три версты. За ней, в сторону от реки, ещё около трёх будете переть уже до Полюда. Тропа там протоптана, авось не шибко вспотеете.
Вишера здесь узкая. Можно переплюнуть, но крутит поворот за поворотом. И какая же кругом красота! Мудрак ожил, забегал от борта к борту и возмечтал стихами:
– Жить на вершине голой, писать простые сонеты да брать у людей из дола хлеб, вино и котлеты!
– Если комарьё обгложет, то котлеты не понадобятся, – предостерёг я, ибо уже предчувствовал, что комарики здесь не такие цивилизованные, как в Пыскоре – оглоеды!
Красновишерска так и не увидели. Позырили на комбинат, что дымил вверху и, спеша к чудесам, ограничились визитом в магазин, где добавили в рюкзаки четыре кирпича хлеба, две водки и три удочки. На кой хрен? Знать, намеревались всё же побродить вдоль реки. Однако желание поливингстонить исчезло, когда свернули в тайгу и захлюпали под дождем по глинистой раскисшей тропе. Уже и плутать начали, да выручила девонька. На покос шла. Она и довела нас до главной развилки, от которой никаких неожиданностей. Помахала нам девица-краса и отвалила, а для нас начались… Красота и мука. Ей-ей!