Евгений Пинаев – Похвальное слово Бахусу, или Верстовые столбы бродячего живописца. Книга четвёртая (страница 2)

Я сидел над письмом и ломал голову в поисках самых нужных слов утешения – и не находил их. Да и что – слова? Всё пустое. И тут появился Бахус. Он меня и утешил. Мы справили горькую тризну. Бахус утирал свою стариковскую слезу, я плакал о прошлом, с которым, наверное, простился только сейчас.

А потом из города нагрянула команда «МЧС» – Командор и три бравых экс—полковника: Поэт, Афганец и Телохранитель. Вспомнили о существовании анахорета и прикатили на здешние берега в помятой «копейке». Друзья разгружали багажник, я кудахтал рядом, а ландскнехт Сёма, решивший засвидетельствовать почтение своему соседу, разглядывал автомобиль пилигримов с пренебрежением, достойным слуги олигарха, который катается на крутых авто. Для Сёмы средством передвижения, стоящим внимания, был только джип. На худой конец «шестисотый». Именно на худой конец, потому что джип у Прошки угнали лихие люди, когда он ревизовал самый шикарный сортир в центре города, вот и пришлось снова пересесть в «мерс». Сёма даже качнул «копейку», поставив копыто на бампер.

– Нравится лошадка? – спросил Афганец.

– Кляча! – дал оценку ландскнехт.

– Да, не Рио—де—Жанейро, – согласился владелец «клячи». – Скорее Росинант, зато служит хозяину верой и правдой.

– А вида никакого! Настоящее авто – это шик и блеск! – Глаза у Семы блеснули хищной кошачьей желтизной и сразу покрылись мечтательной плёнкой, мутной, как у курицы. – Главное – пустить пыль в глаза. По машине судят о владельце. Увидит конкурент крутую иномарку и почувствует в кармане кусок жидкого дерьма.

– В конкурентной борьбе главное быть незаметным, – пустился Афганец, ставший недавно директором винокуренного завода, в профессиональную дискуссию.

Мне всё это надоело.

– Сёма – наёмник сортирного олигарха Дрискина и владельца вон той Бастилии, – пояснил я. – А к кому наймёшься, от того и наберёшься. Один дерёт деньгу с обкакавшихся соотечественников и кормит этого борова, а боров поставляет хозяину субпродукт для биотуалетов, которые тоже дают доход. Оранжерея у них! А деньги, в отличие от роз, не пахнут.

– Придёшь за опохмелкой, не дам самогонки, – пообещал обидевшийся ландскнехт. – «Субпродукта» отвалю! – и отвалил к себе.

– А ты, Миша, никак загудел? – спросил Командор.

– Есть маненько. Потом объясню, в Каюте.

– Мы и приехали, чтобы взглянуть на неё и отметить завершение стройки века, – пояснил Телохранитель причину их появления, а Поэт тут же разродился экспромтом:

Творец без водки, как без ветра парус. Известно это испокон времён: Сосуд, который не наполнит Бахус, Употребит, чтоб вымыть кисти, Аполлон.

– Спиши слова, – улыбнулся я.

– В Каюте, – пообещал он.

От Каюты гости были в восторге. Оглядели все углы, всё ощупали и обнюхали. Я же, увидев, что Телохранитель принялся откупоривать бутылки, вскрывать консервы и шарить глазами по полкам в поисках стаканов, подал ему стопки и вручил Командору письмо Бэлы—Хелги. Афганец, самый немногословный и неторопливый, как и положено деловому человеку, даже слегка застенчивый и скромный, как и положено сугубо положительному человеку, к тому же не пьющему, потому как за рулём, с улыбкой следил за неугомонным Поэтом, который разразился новым экспромтом:

Служил ты Бахусу исправно, А нынче пишешь почём зря Машинописные творенья — В них все смешалось в долях равных: Земля и небо, и моря.

Вдохновение неудержимо тащило его по поэтическим кочкам, и он, заряженный им, вещал, уставив в моё лицо возбуждённый взгляд:

И приключенья, и лишенья, И негры, и российский люд, И деревенское именье, Где ценят Боцмана творенья И где ему всегда нальют.

– Шиш! Не всегда, – заикнулся я. – Иногда и по шее дадут.

Он отмахнулся: не мешай! И продолжал, ухватив меня за рукав:

Где – лучше всех – людей собаки В унылый час поймут, Где даже раки в буераке Краснеют на пиру, как маки И с пивом – сраму не имут. А нам, друзьям, одно осталось: Рюкзак с бутылками собрать, И, как уже давно мечталось, От города отъехав малость, В Каюте с Боцманом поддать!

– Эк тебя прорвало… – проворчал Телохранитель. – Фонтан!

За вольный труд, за виноделье, Что распахнуло горизонт, За дружбу нашу, за веселье,

За… – он запнулся. – За предстоящее похмелье,

И, значит, за стакашек звон.

– Ур—ррр—ра! – поддержал его дружный хор, а Командор, вернув мне письмо, принял стопарь из рук Телохранителя и сказал:

– Сначала давайте помянем боцмана Стаса Варнело, а уж потом поднимем во здравие Боцмана здешнего, за его Каюту, даже за похмелье в конце концов. – И вот что он сказал ещё, обращаясь ко мне: – Миша, я понимаю тебя… Слезами горю не поможешь. Но иногда они в самый раз – помогают. Горе его жены тем более естественно, но что делать-то!? Всю жизнь свою Стас отдал морю. Полвека, говоришь?

– С шестнадцати лет…

– Полвека! Служил ему верой и правдой, и море не отпустило его, не захотело расстаться, когда он захотел это сделать. Форсмажорные обстоятельства, что тут скажешь? Не сочти мои слова за кощунство, но такая смерть для моряка, быть может, если не закономерный, то достойный финиш. Из моря вышел и в море вернулся. Навсегда.

Такие вот слова были сказаны…

– Я тебя понимаю… Может, ты и прав. Наверное, прав. Если бы ещё существовала Дорога, о которой ты писал в своих книжках: «Там встречаются все, кто потерял друг друга в этой жизни»…

Он хмыкнул, признав СВОЁ. А дальше мы повторили диалог из его повести.

– «Ладно… А ты, значит, думаешь, что Дорога есть?» – спросил я, Гараев.

– «Да, я правда так думаю» – ответил Командор.

– «И мы ведь пойдём вместе?»

– «Конечно».

– Боцман Майкл, – вмешался Телохранитель. – Дорогу осилит идущий, а стопку – пьющий. Мы скорбим вместе с тобой, но, увы, нам ещё предстоит обратная дорога длиной в сто вёрст.

– Ладно, ребята…

Станет ветер мне петь свои гаммы, Будет вечность звучать на слуху… Лишь не топайте сильно ногами,