Евгений Пинаев – Похвальное слово Бахусу, или Верстовые столбы бродячего живописца. Книга четвёртая (страница 19)

Само собой, что ответил ей лишь после того, как ознакомился с Женькиной цидулкой. Он жаловался на проблемы и волокиту, хотя, в целом, беготня его уже позади. Осталось дождаться решения горкома партии. На собеседовании он уже побывал, не поленившись подготовиться к нему, как не готовился к лекциям по «доисторическому материализму и современному коммунизму», то есть вызубрил имена всех членов политбюро, вождей «демократических стран», познакомился с международной обстановкой и нашими успехами в строительстве социализма с человеческим лицом. В общем, с обычной бредятиной. И ещё он просил сообщать ему о всех моих телодвижениях по этому поводу.

Я ответил, что пока нахожусь в «штрафбате», обещать ничего не могу, но что смогу, то сделаю. И посоветовал идти в рейс только пассажиром, как это сделал неведомый мне маринист Ткаченко. О нём мне рассказали ребята с «Грибоедова», с которыми он плавал полгода и намалевал, при том по-серьёзному, целый воз этюдов. Вот тебе пример для подражания, закончил я ответное послание, после чего отправился к Калинину и предпринял ряд «телодвижений».

Ведь чтоб начать действовать, нужно быть совершенно успокоенным предварительно, и чтоб сомнений уж никаких не оставалось.

Ну а как я, например, себя успокою?

Где у меня первоначальные причины, на которые я упрусь, где основания?

Откуда я их возьму?

Помпа предварил мои телодвижения своими.

Во-первых, отныне мы уже не «Калининград», а «Холмск», сообщил он. Переименовали, чтобы создать из бывшего «Пауля Шульте» достойную пару для бывшей «Генриетте Шульте» – нынешнего «Корсакова». Так как названные порты находятся на Сахалине, то смена названия вполне оправданна. Тем более, когда наши котлы переведут на мазут, эти пароходы окончательно станут близняшками или, говоря языком моряков, «систер-шипами». Во-вторых…

– Во-вторых, – перебил его я нахальным телодвижением, – для моряков он всё равно останется «Кузьмой».

– Но это же прозвище! – возопил помпа.

– Не скажите! «Кузьма» – это звучит гордо.

Он засмеялся и спросил, с чем я пожаловал?

Наступил мой черед сделать решительное телодвижение в нужную сторону, поэтому я начал издалека. Рассказал о Суриковском институте и о друге Лаврентьеве, даже о его дипломе рассказал, на котором Сергей Есенин грустит осенним вечером на завалинке избы вместе с тружениками полей. Закончил желанием Жеки окунуться в морскую стихию. Вместе со мной. В этом месте телодвижения мои стали особенно энергичны, как у червяка, «пресмыкающегося» вдоль ствола к вершине дерева.

Помпа онемел – ни одного телодвижения с его стороны! Наконец последовавшее походило на судорогу. Он заявил мне прямо и без экивоков, что не намерен расставаться со мной, а намерен отправить мои стенгазеты на конкурс стенной печати, на котором, само собой, всех переплюнет, всех заткнёт за пояс, опередит всех конкурентов в борьбе за первое место по бассейну. Да, он несомненно победит, но с моим уходом это будет Пирровой победой.

– А я, товарищ первый помощник капитана, тоже намерен перейти Рубикон и…

Наш разговор прервал телефонный звонок: капитан просил помощника срочно зайти к нему в каюту. Мне пришлось ретироваться без лишних телодвижений, но с чувством глубокой скорби. Что ж, первый блин – комом, подумал я, решив снова повторить натиск в ближайшее время.

Помпа неспроста понадобился кепу. И не он один. Весь комсостав был вызван на совещание, суть которого нам поведал боцман.

Оказывается завод «Тосмаре» надумал ограничиться только корпусными работами. «Телодвижения» и слёзы нашего руководства не помогли – латыши стояли на своём: док им надобен для ремонта военных кораблей и лайнера «Серго Орджоникидзе», а причалы заняты. Нам предлагалось вернуться в Кёниг и отдаться восемьсот двадцатому заводу, который, увы, тоже не был готов к новой обузе. Поэтому, якобы сказал кеп, уже заказан буксир «Невель». Он притащит нас на верёвке к мелькомбинату, где заводчане снимут лебёдку, начнут менять электропроводку, рихтовать борта и выправлять помятые релинги. Освободится причал у цеха – займутся машиной и котлами.

Не скрою, я был доволен таким поворотом событий. Из Лиепаи не докричаться, а на месте, «пресмыкаясь и пресмыкаясь», я скорее добьюсь своего.

Нас извлекли из дока после осмотра винта и рулевой системы. «Жрицы любви» успели покрыть «нивкой» подводную часть, после чего «Кузьму» снова ошвартовали в аванпорте. Я сунулся к Калинину, но помпе было не до меня. Он вызволял из узилища стармеха Козюру и механика Юшкова, залетевших по пьяному делу на пятнадцать суток. Калинин обивал пороги горкома, просил войти в положение, «пресмыкался» и умолял, но вызволил дебоширов только накануне прихода буксира.

«На верёвке» всё и решилось.

Погода – полный штиль и солнце. Всё благоприятствовало переходу и моим новым телодвижениям в каюте помпы. Сначала он снова набычился, но я пообещал ему настрогать стенгазет на год вперёд. Разрисовать к каждой выдающейся дате. А заполнить колодки текстом всегда найдутся комсомольцы-добровольцы. Он согласился со скрежетом зубовным, лишь когда я напомнил ему о Союзе художников и моих обязательствах отчитаться перед людьми, откомандировавшими меня в «холодильник». Он же – коммунист и «белый человек», который должен способствовать расцвету социалистического искусства в большом масштабе – строит мне препоны в деле приобщения современников к живописи, посвящённой труду наших славных рыбаков.

Я давно заметил, что идеологическая составляющая, поданная в виде словесной шелухи, всегда завораживает партработников, превращает их в медуз, и тогда из них можно вить верёвки. Как я не вспомнил об этом раньше! Однако победа была неполной. Новое препятствие возникло в лице старпома, который, предвидя береговую горячку первых дней, не желал лишаться плотника. Уговорил и его, сказав, что не меньше двух недель буду «уродоваться» на помпу, жить буду на раскуроченном пароходе, а с борта – ни шагу. День отдам работе на палубе, вечера же, а то и ночи, посвящу стенной печати. За это время мне найдётся замена, да и мне нужно быть при деле, пока буду вести переговоры с отделом кадров и другим начальством.

Сломив сопротивление двух таких зубров, я больше не думал ни о чем. Собственно, на «думать» у меня не оставалось свободной минуты.

Часть вторая.

Друзья встречаются вновь…

Написать бы книгу сновидений,

В этом есть особенный резон,

Ибо жизнь, хоть помню каждый день я,

Для меня сегодня – тот же сон.

Гм, тот же сон? Для поэта, быть может, ещё и поэтический образ. Ну, пусть и для меня тоже. Библия, устами пророка Иеремии, вещает, мол «не слушайте снов ваших, которые вам снятся. Ложно пророчествуют они именем моим, я не посылал их, говорит Господь». Верно, не посылает. Это мы оборачиваемся назад и кричим «Ау—у!» своему прошлому, и оно откликается снами. И уж в нашей воле прислушиваться к ним или считать, что «пророчествуют ложно». Лично мне по душе мнение поэта. Сны, которые снятся в старости, хороши уж тем, что прошлое в них, хотя и переплетается с настоящим, в то же время многовариантно. У каждого свой узор, каждый вносит свои коррективы в случившееся некогда, слегка приправляя их соусом нынешних желаний. Былые ошибки уже не смущают и не раздражают. Отшлифованные временем, как морская галька, порой они выглядят даже победой духа над скучными происками здравомыслия, а может, продлевают жизнь нынешнюю, хотя, бывает, закрадываются сомнения в необходимости её продления. А уж если говорить о бессмертии, о котором сейчас много хлопочут учёные мужи, то оно – чистый бред. Как сказал поэт, «лучше уж от водки умереть, чем от скуки». А что может быть скучнее прямой, канувшей в бесконечность? Прямая и без того скучна сама по себе, а человеческая скучна вдвойне и втройне. Ползёшь по ней, посыпая песком прошлое «бытие» и «небытие», и не замечаешь, что «бытие» давно закончилось, осталось одно «небытие», которое с каждым шагом, с каждым годом становится все более пресным.

Когда бредёшь в своих снах земным бездорожьем и высматриваешь по сторонам знакомые тропки, постоянно натыкаешься на старые тени. Или на прежние, что вернее. От одних отворачиваешься, с другими задерживаешься у «верстового столба», с третьими, милыми сердцу, не хочется расставаться.

А ещё мне хочется порою, Чтобы книга сказок вышла в свет, Ибо время, прожитое мною, Тоже – вроде было, вроде нет, —

пожелал поэт, а философ герр Артур подбросил сухую мысль: «Ибо наш жизненный путь отнюдь не исключительно дело рук наших, но произведение двух факторов, именно ряда событий и наших решений, которые постоянно скрещиваются и видоизменяют друг друга». Да, как в снах, так и в жизни. Но только в жизни бывает похлеще. К тому и веду, начав со снов, которые если и имеют элементы сказки, то построены всё же на реалиях, а те реалии до того «видоизменяются», что ни в сказке сказать, ни пером описать. А ведь приходится порой описывать неописуемое своим слабым, неумелым пером.

Идя на приступ, придётся, воленс-неволенс, отталкиваться от поэта, и отпихиваться от философа, потому что впереди ожидают трудности, не встречавшиеся прежде. Когда Лаврентьев пожелал вкусить морской романтики с живописным уклоном, и мы – кажется, вопреки всему – оказались на одном пароходе, завязался такой гордиев узел, что мне не под силу разрубить его только собственными силами. Впервые придётся прибегнуть и к чужеродным вкраплениям. То есть к эпизодам, рассказанным другими участниками событий, волею случая оказавшимися нашими соплавателями. Один из них, второй штурман Рев Вечеслов, – и это уже почти сказка! – познакомился с моим другом, будучи ещё бездомным пацаном, в армейскую бытность Лаврентьева. Более того, на судне оказалось ещё одно лицо, неким образом связанное с той давней историей. Это боцман Филя Бреус. Вот почему и ломаю голову, как же связать в удобоваримое целое разнокалиберные звенья, которые весьма существенны в понимании происшедшего с нами.