Евгений Павлов – Тепло, которое остается (страница 9)
---
Финал. Элинор фиксирует
В коворкинге снова стало тихо. Элинор смотрела через камеры, как команда расходится по своим задачам. Илья уже сидел в лаборатории с лупой и пинцетом, Соня крутилась рядом, подавая чипы. Вера проверяла список закупок, но без привычного напряжения. Константин и Надя сидели в архиве, их плечи почти касались. Алиса и Дмитрий остались у флипчарта — она рисовала смайлики, он делал вид, что не замечает.
Элинор(в своём облаке данных, фиксируя): «День тридцать пятый. Индекс продуктивности — высокий. Индекс счастья — ещё выше. Команда знает, что через пять дней — десять спор, через двадцать пять — полевое испытание. Они готовы. Почти».
Она сделала снимок — общий план коворкинга, залитого солнечным светом. На стене флипчарт с сердечком Алисы и схемой Дмитрия.
Элинор:«Сохраняю в архив. Название: «Утренний стендап, или Как не бояться вех». Продолжаем».
За окном солнце поднялось выше, и его золотистый свет залил коворкинг, обещая новый длинный день. Где-то в лесу запела птица — будто проверяла, не ушло ли лето. Но лето не уходило. Оно только начиналось.
Глава 3. Письмо из дома
Душный день и весть
День был душным — таким, когда небо давит, а воздух становится тяжёлым, как мокрая шерсть. Солнце, ещё утром золотившее сосны, к полудню выцвело до белого, и его свет не грел, а только слепил, отражаясь от гранитных валунов. Небо на западе темнело — сизые тучи наползали на лес, медленно, будто нехотя, но уже несли в себе грозу. Птицы замолкли. Даже белки попрятались. Только изредка где-то в глубине леса вскрикнет сойка и снова стихнет.
Кукушка, ещё вчера отсчитывавшая чьи-то годы, сегодня молчала. Середина июля — время, когда лес замирает перед грозой, когда даже ветер не колышет ветки, а только приносит запах озона и нагретой смолы. На черничных кустах у веранды ягоды потемнели, налились соком, но никто их не собирал — было слишком жарко даже для этого. Они висели тяжёлыми гроздьями, готовые осыпаться от первого прикосновения.
Вера сидела на веранде с планшетом. На ней была лёгкая льняная рубашка цвета слоновой кости — та самая, в которой она приехала в первый день. Рукава закатаны до локтя, на предплечьях заметен ровный лесной загар. Волосы, собранные в низкий пучок, выбились несколькими прядями — влажность делала своё дело, и они то и дело падали на лицо. Она сдувала их, не отрывая взгляда от экрана.
Список закупок на сегодняшний вечер: продукты, вода, дрова. Через три дня дрон должен был отправиться в город, и она хотела всё проверить в последний раз. Но мысли уходили в сторону — туда, где в календаре проекта жирным было выделено: «День 40 — промежуточная веха: 10 собранных спор».
Она почувствовала, как в груди зашевелился знакомый страх — тот, который она носила в себе с детства. Страх, что без неё всё развалится. Что если она отпустит контроль хотя бы на минуту — мир рухнет. Мама называла это «синдромом старшей сестры». Вера называла это реальностью.
— Ты сегодня особенно назойливый, — сказала Вера, не поднимая головы.
Илья крутился рядом уже с полчаса. То подавал ей чай — мятный, её любимый, с ложечкой мёда на блюдце. То приносил печенье, которое Вера испекла вчера — имбирное, с корицей. То просто стоял и смотрел через плечо, и его дыхание касалось её шеи — тёплое, чуть учащённое.
— Я заботливый, — поправил он. — Есть разница.
— Какая?
— Назойливый — это когда тебе не нравится. Заботливый — когда нравится.
— А мне должно нравиться?
— Конечно. Я же стараюсь.
Она подняла глаза. Илья стоял, опершись на перила, и смотрел на неё с лёгкой улыбкой. За месяц его лицо изменилось: пропала вечная напряжённость, глаза стали спокойнее, глубже. Волосы выгорели на солнце до русого, на носу появились веснушки — он их ужасно стеснялся, но Вера находила их трогательными. На нём была выцветшая худи с динозавром — та самая, в которой он приехал. Только теперь она была вся в пятнах от канифоли и чьих-то чернил.
— Ты всегда так смотришь? — спросила она.
— Как?
— Как на что-то вкусное.
— А ты вкусная? — Он притворно задумался, почесал затылок. — Не знаю. Дай попробовать.
— Илья, — она шлёпнула его по руке, но без злости, скорее по привычке. Ладонь встретила тёплую ткань худи, под которой чувствовалось его плечо — твёрдое, живое. — Прекрати.
— Ладно, ладно. — Он подал ей печенье, и его пальцы на секунду задержались на её. — Ешь. А то остынет.
— Печенье не остывает.
— Остывает, если долго ждать. А я жду.
Вера взяла печенье, откусила. Имбирь и мёд — её любимые. Он запомнил. Она улыбнулась, отложила планшет.
— Спасибо, — сказала она.
— Не за что.
Она откинулась на спинку стула, посмотрела на лес. Тучи наползали всё ближе, и ветер, который ещё час назад был тёплым и ласковым, теперь стал порывистым, тревожным. Пахло озоном и мокрой пылью. Где-то далеко громыхнуло — глухо, предупреждающе.
— Илья, — сказала Вера, — а ты не боишься, что не успеешь к вехе? Через четыре дня — десять спор. Чипы ждут пайки, корпуса на стеллаже.
— Успею, — ответил он без колебаний. — Даже если придётся паять всю ночь. Ты же будешь контролировать?
— Я буду в отъезде, — напомнила она. — Если кураторы вызовут.
— А, точно. — Он почесал затылок. — Тогда сам. Но я справлюсь. Обещаю.
Он не договорил мысль. Потому что в этот момент планшет Веры завибрировал.
Она взглянула на экран — и её лицо изменилось. Улыбка исчезла, будто её стёрли ластиком. Пальцы, ещё минуту назад спокойно лежавшие на коленях, сжались в кулаки — так, что костяшки побелели. Кровь отлила от щёк, и веснушки на бледной коже стали ярче, будто выступили на поверхность.
— Вера? — Илья насторожился. Голос его стал ниже, серьёзнее. — Что случилось?
Она не ответила. Перечитала сообщение — раз, второй, третий. Слова не складывались в смысл.
— Мама, — прошептала Вера. Голос дрогнул, и в этом шепоте было столько страха, что Илья почувствовал, как у него самого сжалось сердце. — Мама в больнице.
Она сжала планшет так, что экран погас от нажатия. Илья протянул руку, но она не заметила — смотрела в одну точку, на тёмные тучи, которые уже почти накрыли лес.
Первые капли дождя упали на гранитные валуны, оставляя тёмные пятна на светлом камне. Крупные, редкие — как слёзы, которые она не могла выплакать. Илья шагнул ближе, накрыл её плечо ладонью — широкой, тёплой.
— Вера, — сказал он тихо. — Смотри на меня.
Она подняла глаза. В его взгляде не было привычной искры, шутки, подмигивания. Он был серьёзен — впервые за всё время, по-настоящему. И от этого стало ещё страшнее. И легче одновременно.
Паника и поддержка
Вера вскочила, едва не опрокинув кружку. Чай расплескался — тёмное пятно расползлось по деревянному столу, впиталось в доски. Она не заметила. Глаза расширились, дыхание перехватило, в груди колотилось сердце — так часто, что казалось, рёбра сейчас треснут.
— Я не могу сейчас уехать, — забормотала она, заметалась по веранде. Руки дрожали — она сжала их в кулаки, но дрожь не прошла. — У нас спринт, закупки, расписание. Через четыре дня — веха. Десять спор. Илья, ты же ещё не начинал пайку. Если я уеду, кто будет проверять компоненты? Кто проконтролирует дашборд? Кто…
— Вера. — Илья подошёл, взял её за плечи. Пальцы его были тёплыми, уверенными. Он сжал ровно настолько, чтобы она почувствовала: он здесь. Он не уйдёт. — Смотри на меня.
Она подняла глаза. Влажные, красные — слёзы ещё не потекли, но уже стояли на грани.
— Я всё сделаю, — сказал он, и в его голосе не было привычной шутливости. Только правда. — Ты только скажи, что нужно. Я составлю расписание. Я проверю закупки. Я отправлю дрон. Я соберу споры к вехе. Даже если придётся паять всю ночь.
— Ты не умеешь составлять расписание.
— Научусь. Ради тебя.
— А если ты что-то забудешь? Если чипы перепутаешь? Если дашборд упадёт?