Евгений Павлов – Грязный снег (страница 2)
Он смотрел на белую, сбившуюся в сосульки шерсть. На «снег», который был грязным не снаружи, а изнутри. И вдруг подумал: *я не могу так стоять*. Не потому что жалко. А потому что если он будет ещё хоть минуту смотреть, как это тело корчится на песке, он сойдёт с ума. Не фигурально. По-настоящему.
Он стянул с себя куртку — старую, выцветшую до грязно-серого цвета, пропахшую дизелем, рыбой и его собственным потом. Куртка упала на белька, накрыла его, как саван. Судороги продолжались под тканью — ткань вздрагивала, дрожала, но свист перестал быть слышным. Куртка приглушила и его, и запах пены, и вид мутных, закатившихся глаз.
Чернышёв стоял над этим серым комком на песке и дышал ртом.
Потом наклонился, не касаясь куртки руками, взял её за край и потащил к лодке. Белько́к под тканью был лёгкий — килограммов семь, не больше. Как мешок с картошкой. Как ничего.
Он положил его на дно моторки, на мокрые доски, и завернул куртку плотнее, чтобы не смотрело.
Зачем он это делает? Он не знал. Нести в район, в контору? Они пошлют его подальше. Нести домой — и что? Вылечить? Он не знал, как лечить тюленей. Выбросить обратно в воду — но тогда зачем тянул?
Он не знал. Он просто не мог оставить это на песке.
Вторую сеть он не проверил. Буй торчал из воды красной точкой, сети, может, были полны рыбы. Чернышёв не посмотрел. Он оттолкнул моторку от косы, сел на весла и начал грести к берегу.
Куртка на дне лодки не шевелилась. Белько́к либо умер, либо потерял сознание между припадками. Чернышёв не проверял. Он греб и смотрел прямо перед собой, на жирную, спокойную воду, которая пахла бродящим вареньем.
***
Хлорка против тины
Центр стоял на окраине посёлка, в здании бывшего рыболовецкого приёмного пункта. Два этажа из серых бетонных блоков, покосившаяся лестница с крыльца, надпись над дверью — «ФГБУ «Природа Балтики» — краской, которая отслаивалась так, что буквы читались с трудом. Раньше здесь брали рыбу, взвешивали, платили наличными. Теперь — лечили тех, от кого эта рыба пропадала.
Чернышёв знал это место. Проезжал мимо сотни раз. Каждый раз думал одно и то же: деньги на ветер. Содержать штат, платить за электричество, за бензин для катера — ради чего? Ради того, чтобы выпустить в море двух-трёх тюленей, которые через месяц попадут в чьи-то сети и сдохнут? Или чтобы какой-нибудь московский студент мог написать дипломную работу про «влияние антропогенного фактора на ластоногих»?
Он привязал моторку к ржавой тумбе у причала. Посмотрел на куртку на дне лодки. Не шевелилась. Он не проверял, дышит или нет, с тех пор как отошёл от косы. Просто грёб и не думал. Теперь думать приходилось, и ему это не нравилось.
Он поднял куртку. Тяжёлая, мокрая, воняет его потом и дизелем. Под ней — тоже мокрое, безвольное тело. Он свернул куртку поплотнее, как свёрток, и пошёл по лестнице.
На двери — табличка: «Вход по звонку». Кнопка не работала. Он пнул дверь ногой. Деревянная, толщиной в два пальца, она приоткрылась.
Внутри пахло не морем. Хлоркой. Медицинским спиртом. Чем-то ещё, сладковатым и резким, от чего защипало в носу. Пол — белый кафель, чистый, вымытый до скрипа. Чернышёв посмотрел на свои сапоги — на подошвах песок, тина, рыбья слизь. Он стоял в дверях и не хотел заходить.
— Да? — голос из коридора.
Она появилась через секунду. Высокая, худая, в синем синтетическом комбинезоне, который блестел, как обёртка от конфеты. На ногах — белые резиновые сапоги, чистые, без единого пятна. Волосы собраны в тугую тёмную косу на затылке. Лицо бледное, без макияжа, с тёмными кругами под глазами, которые казались ещё темнее на фоне этой бледности.
Марина Корнева. Он не знал её имени, но видел её раз — прошлой весной на рынке, когда она что-то собирала подписи у ларька с рыбой. Он прошёл мимо и не подписал.
Она посмотрела на него. Потом на свёрток в его руках.
— Что там?
— Тюлень. Белько́к. На косе подобрал.
Он сказал это коротко, грубо, как докладывал бы в диспетчерскую: мол, так и так, обнаружил, доставил, ваш ход. Он ждал, что она бросится к свёртку, развернёт, начнёт ахать. Так обычно ведут себя эти бабы из зелёных — им плевать, что ты три часа грёб против ветра, им надо сразу показать, какие они добрые.
Корнева не ахнула. Она сделала шаг к нему и протянула руки.
— Давайте сюда.
Он отдал свёрток. Её пальцы — сухие, тонкие, без колец — коснулись мокрой куртки, и он заметил, как она чуть поморщилась. Не от отвращения — от холода. Мокрая куртка была ледяной.
Она понесла свёрток внутрь, и он пошёл за ней. Сапоги скрипели по кафелю, оставляя мокрые следы. Ему снова стало неприятно — он чувствовал себя медведем, который залез в операционную.
Корнева внесла свёрток в комнату с металлическим столом посередине. Стол был покрыт линолеумом, свежим, чистым. Над столом — лампа с длинным рукавом, как в стоматологии. На стене — шкафы с стеклянными дверцами, за которыми стояли банки, пробирки, какие-то приборы. И ни одной картинки с тюленями на стенах. Ни одной «спаси природу» наклейки. Только функциональность.
Она положила свёрток на стол и развернула куртку.
Белько́к лежал на спине. Мокрая шерсть прилипла к телу, обнажая рёбра. Глаза были закрыты. Тело не дрожало. Он мог быть мёртвым — Чернышёв не проверял.
Корнева не тронула его. Она наклонилась, присмотрелась к морде. Потом к груди — проверила дыхание. Потом взяла из ящика стола маленький фонарик, оттянула веко и посветила в глаз.
Две секунды. Она выпрямилась.
— Когда нашли?
— Часа полтора назад. Может, два.
— Судороги были?
Чернышёв моргнул.
— Были, — сказал он. — Какой-то... припадок. Тело дугой выгибается. Пена изо рта.
Корнева кивнула. Так, как врач кивает, когда пациент называет знакомый симптом. Без удивления.
— Сколько припадков?
— Три. Или четыре. Я не считал.
Она повернулась к шкафу, открыла его, достала коробку с латексными перчатками. Растянула первую, надела на правую руку. Щелчок. Вторая — на левую. Щелчок. Чернышёв вздрогнул от этого звука — резкий, как выстрел, в тишине комнаты.
Она подошла к столу и положила ладони на тело белька. Пальцы шли по шкуре — проверяли пульс, температуру, тонус мышц. Движения были быстрыми, точными, как у человека, который делает это каждый день и уже не думает о том, что трогает живое существо.
— Гипотермия есть, — сказала она, не поднимая головы. — Шерсть мокрая, температура низкая. Но это не причина.
— Что — не причина?
— Припадков. Чернышёв посмотрел на неё. Она была сосредоточена на бельке, лицо близко к его морде, глаза прищурены. Лампа над столом освещала её затылок, тёмную косу, белый воротник комбинезона. Она выглядела не как спасательница животных. Она выглядела как патологоанатом.
— От холода не бывает эпилептического статуса, — сказала она ровно. — От холода они дрожат, впадают в кому, умирают от остановки сердца. Судороги — это другое. Это нервная система.
Она выпрямилась и посмотрела на него. Глаза у неё были серые, светлые, с тёмным ободком вокруг радужки. Уставшие глаза. Глаза человека, который не спит нормально давно.
— Зачем вы его принесли? — спросила она.
Вопрос был задан ровно, без вызова, без упрёка. Просто констатация. И от этого было хуже, чем если бы она прикрикнула. Чернышёв почувствовал, как внутри поднимается то, что он прятал всё время, пока грёб к берегу. Раздражение. Злость. На себя — за то, что полез за этим бельком. На неё — за то, что она стоит здесь в чистом комбинезоне и задаёт глупые вопросы.
— Не знаю, — сказал он. — Может, хотел, чтобы вы его полечили. Вы же тут для этого.
Он сказал «для этого» так, что слово прозвучало как «для чего-то бесполезного».
Корнева не отреагировала. Она сняла перчатки — щелчок, щелчок — и бросила их в пластиковое ведро у стола.
— Я его не вылечу, — сказала она. — Если это то, что я думаю, он уже мёртв. Просто его тело ещё не поняло этого.
Чернышёв открыл рот и закрыл. Он ждал, что она скажет «мы попробуем», «шанс есть», «сделаем всё, что можем». Вместо этого она сказала «он уже мёртв». И сказала это так, как говорят «сейчас четыре часа» — просто, сухо, без эмоций.
— Тогда зачем вы тут сидите? — услышал он свой собственный голос. Жёсткий, грубый. — Зачем этот центр? Зачем зарплата, электричество, солярка на катер? Если вы и так знаете, что они сдохнут?
Он не собирался это говорить. Слова вылезли сами, как гной из нарыва. Всё, что он думал про этот центр все эти годы, — про впустую потраченные деньги, про московских студентов, про бесполезность — всё это хлынуло наружу.
Корнева стояла напротив него. Между ними — мокрая куртка Чернышёва на металлическом столе, а в куртке — маленькое белое тело, которое уже мертво, но ещё не знает об этом.
Она не подняла голос.
— Я тут сижу, — сказала она медленно, — потому что трижды в год пишу рапорт в районное управление. Каждое расследование — с анализами, с цифрами, с диагнозами. Знаете, что мне отвечают?
Она подошла к столу, открыла нижний ящик, достала папку. Толстую, потрёпанную, с замками, которые не застёгивались. Открыла её, перелистала несколько страниц.
— «Временное отклонение гидрологического режима, не влияющее на общий запас промысловых видов». Вот. Это из прошлого года. И вот — позапрошлого. Одно и то же. Слово в слово.