Евгений Павлов-Сибиряк – Загадки времени пространства (страница 5)

Этот случай нельзя списать на сон или галлюцинацию. Галлюцинации расплывчаты, а тут всё было до болезненной чёткости: шершавая кора дерева у колодца, которую я машинально задела плечом, песчинки на губах от поднятой ветром пыли, жилистая рука женщины, поправляющей платок. Слишком много деталей, которые не придумаешь.

Я думаю, есть места, где время – не прямая линия, а своеобразная напластованная порода. Представь лук. Год за годом, слой за слоем. Каждый прожитый день – тончайшая плёнка, пропитанная запахами, звуками, эмоциями. Обычно мы видим только верхнюю, засохшую шелуху – настоящее. Обычные дни, полные простых забот, радостей и усталости, не исчезают бесследно. При определённом стечении обстоятельств – особой тишины, открытого, восприимчивого состояния души (возможно, той самой лёгкой скуки и отрешённости), когда внутренний «шум» современного человека стихает, – можно на мгновение «проскочить» в один из этих слоёв. Не в прошлое как таковое, а в его живой слепок, в его энергетический оттиск.

Это не был призрак. Это была сама жизнь, когда-то кипевшая здесь. И моё появление там было таким же аномальным явлением для того мира, как и его проявление – для моего. Мы друг для друга были призраками. Я была для них внезапной трещиной в обыденности, дурным сном наяву. А они для меня – жутким и прекрасным доказательством того, что мир куда теснее, чем мы думаем, и границы его зыбки. И щелчок этот, этот переход, – он работает в обе стороны. Страшно подумать, что кто-то из них, в своём ровном, прочном мире, мог в тот миг увидеть очертания нашей пустой веранды и моё полупрозрачное, искажённое ужасом лицо в сумерках.

Теперь я смотрю на любую старую деревню, на любой заброшенный дом иначе. Пустота – обманчива. За ней может бушевать целый мир, просто недоступный нашему обычному восприятию. И иногда граница этого мира истончается. Не для того, чтобы напугать, а просто напомнить: ничто не исчезает совсем. И каждый вечер, каждый рассвет, прожитый когда-то с любовью или со слезами, навсегда остаётся частью этого места, ждущей своего зрителя. Случайного, изумлённого, потрясённого зрителя из другого времени.

Рассказ по мотивам истории, которой поделилась читательница с ником – Ушедшая от дел.

Место, где время болит

Трагедия – это не только печальная дата в календаре и цифра в сводке происшествий. Это – шрам от раны. И этот шрам может быть не только на теле и в душе, но и на земле, в воздухе и, как выясняется, на самой ткани времени, что покрывает место трагедии. Иногда, при особом стечении обстоятельств – годовщины, погоды, душевной восприимчивости – этот шрам может воспалиться. И тогда он начинает сочиться не кровью, а последними секундами жизни погибшего, предлагая случайному человеку прожить их вместо того, кто уже не может ничего чувствовать.

Однажды в юности я столкнулась с чем-то невероятным, необъяснимым, мистическим. И до жути – страшным. Это произошло давно, ещё во времена Советского Союза на месте страшной трагедии. Я тогда была ещё подростком, но пережила такое, что думаю, ни один живой человек не в состоянии позабыть.

За год до случившегося в небе над нашей деревней столкнулись два пассажирских самолёта Ан-2. Этот печальный день выжег себя в памяти всего нашего поселения. Сначала – оглушительный, разрывающий небо грохот. Потом – металлический вой-рёв, сначала один, потом другой взрыв, от которых задрожали стёкла. Затем – тишина, тяжёлая и звенящая, а после неё – чёрные столбы дыма, поднимающиеся с двух сторон от деревни, будто похоронные свечи. Один самолёт упал в поле возле аэродрома. А горящие обломки второго рухнули за нашей деревней в лесу. Никто из находившихся на борту – не выжил. Потом, спустя время, говорили, что несчастье произошло из-за стечения обстоятельств, из-за фатальной ошибки диспетчера.

Очень скоро на место прибыли соответствующие службы – милиция, скорые, пожарные, солдаты. Все оцепили вокруг, несколько дней собирали останки пассажиров и то, что осталось от самолётов. Лес вокруг того места на долгие месяцы стал другим – запретным, пропитанным запахом гари и смерти. Местные долго обходили его стороной.

Вскоре выяснилось, что в это же самое время в лесу поблизости от места падения самолета пропали местные жители – мать с девочкой, которые ходили за грибами. Их долго искали, но так и не смогли найти. Их исчезновение наложилось на авиационную трагедию, создав неразрешимую загадку. Говорили разное: то ли сгинули в огне, то ли в лесу бесследно пропали. Но факт оставался фактом: в тот адский день, кроме пассажиров и пилотов, еще две жизни растворились, не оставив и намёка на след.

И вот, спустя год мы с мамой отправились в лес за черникой, её тем летом уродилось богато. День с утра был пасмурный, но синоптики дождя не обещали. Воздух был тяжёлым, влажным, а небо – низким свинцовым потолком. Лес встретил нас гнетущей тишиной; даже птицы пели как-то вполголоса.

Наверно, в какой-то момент мы оказались в том самом месте, где год назад рухнул самолет – там была расчищенная от деревьев площадка, повсюду виднелись следы пожара. Земля здесь была неестественно чёрной, будто её прокалили до состояния шлака. Среди пепла торчали обгорелые, острые пни, похожие на чёрные надгробия. И на этом мёртвом пятаке – буйные, сочные кусты черники. Контраст был жутким, противоестественным: жизнь, проросшая сквозь пепел смерти фантастически обильно, словно сама земля пыталась заткнуть чем-то ярким чёрную дыру в своей памяти.

«Держись ближе», – сказала мама, и в её голосе звучала не просто обычная материнская забота, но и смутная тревога. Со временем, я, увлеченная сбором ягод, отошла от неё в сторону на несколько десятков метров.

В какой-то момент поняла, что пространство вокруг меня поменялось. Как уже говорила, погода с утра была ненастной, небо затянуто плотной серой пеленой, а тут резко стало солнечно. Но солнце было каким-то неправильным – оно не грело, а лишь высвечивало каждую травинку, отбрасывая от всего чёрные, как смоль, тени. Воздух замер, и в этой внезапной ясности исчезли все звуки: ни шороха, ни ветра. Была только вибрирующая, давящая тишина.

Вдруг я почувствовала себя неуютно, непривычно, даже не могу объяснить словами, что со мной стало происходить. Моё тело перестало быть моим. Оно стало чужим, непослушным. А в горле появился ком чужого, невысказанного страха. В общем, словно я – это вовсе не я, а мое сознание находится в чужом теле. И смотрю на окружающий мир не своими глазами. А местность вокруг вроде бы та, но при этом другая, только что было широкое открытое пространство, а теперь нахожусь на вытянутой прогалине, по опушке которой растут деревья. Распрямляюсь, удивленно смотрю по сторонам, и вдруг за спиной раздаются громкие звуки, переходящие в жуткий рёв, который стремительно приближается откуда-то сверху. Это был рёв разрываемого металла, воющий вихрь и оглушительный грохот, который нарастал с каждой микросекундой, заполняя собой всё вокруг.

Резко, инстинктивно оборачиваюсь и вижу несущийся на поляну горящий самолёт. Он не падал – он рушил небо, заполняя собой всё поле зрения, неся с собой волну невыносимого жара. Меня охватывает паника, хочу бежать, но не могу сдвинуться с места, словно приросла, кручу головой, но матери не вижу. И в тот же миг из меня вырывается крик ужаса – низкий, отчаянный, разбивающийся о грохот. Самолёт проносится рядом, буквально в нескольких метрах. Обдаёт волной раскалённого воздуха, который отбрасывает меня в сторону. Падаю, сильно ударяюсь всем телом об землю, в глазах темнеет, отключаюсь.

Мама долго пыталась привести меня в чувство, поливая лицо запасами воды. Я пришла в себя не сразу. Сознание возвращалось обрывками: сначала – боль в боку, потом – мамин испуганный голос, и наконец – леденящее, абсолютное знание. Я помнила всё. Запах гари в моих ноздрях был реальным. И от этого было страшно. Очень.

Мама сильно испугалась моего жуткого крика, оглянулась и видела, как я падала на землю неестественно, а словно меня откинуло. Но так и не могла понять, с чего вдруг ее дочь так раскричалась. А я на некоторое время лишилась дара речи. Только когда вернулись домой, я смогла рассказать родным о случившемся. Все, конечно, были в шоке, поначалу не могли понять, что со мной произошло.

И тут моя бабушка, которая всегда отличалась ясностью ума и смекалкой, вспомнила: «Так ведь сегодня годовщина гибели пассажиров с того разбившегося самолёта». После этих слов она долго молчала, глядя на меня, а потом тихо сказала: «Места, где случилась насильственная смерть, помнят её. Как мокрая глина помнит отпечаток пальца. Ты, внучка, в тот миг встала точно в чужой след. В след той, кто так и не вернулась из лесу. И её последняя секунда… отпечаталась на тебе». Её слова не были утешением. Они были диагнозом. Возможно, я действительно оказалась на том самом месте, где находились в момент трагедии пропавшая в тот день женщина с дочкой. И, наверно, я почувствовала то же самое, что испытал кто-то из них перед самой смертью. Скажу вам, это было жутко осознать.

После этого мама с бабушкой попросили никому постороннему про этот случай не рассказывать, сказали, что это мне может в будущем сильно повредить. «Люди боятся того, чего не понимают, – мудро заключила бабушка. – А понимать такое… дано не каждому. Носи это знание в себе. Как носят шрам, о котором стыдно рассказать».