Евгений Павлов-Сибиряк – В паутине магии (страница 3)

Друзья ему не поверили, поскольку никто никакого голоса не слышал. Решили, что это глупая шутка, плод выпитого накануне самогона и разыгравшегося воображения. Вскоре разошлись по домам, поскольку нужно было рано утром вставать на работу: батрачили на местного помещика в полях и на ферме. Опанас ушёл последним, оглядываясь на тёмную стену леса.

Настал новый день, однако на работе Опанас не появился. Управляющий ругался, что из-за прогулявшего не будет выполнена норма, поэтому распределил её между остальными работниками. Конечно же, все были удивлены отсутствием Опанаса, но сначала подумали, может быть, он проспал, или занедужил.

Вечером один из парней, возвращаясь после работы в село, зашёл домой к Опанасу, чтобы узнать, что же случилось с другом. Постучал несколько раз в дверь, в окно, ему надрывным, каким-то неестественно тоскливым лаем помогал дворовой пёс. Но дверь так никто не открыл. Друг решил, может, хозяин ушёл куда-то и вскоре вернётся. Постоял некоторое время, подождал. Напрасно. Только пёс, высунув морду из конуры, смотрел на него умными, полными немого ужаса глазами.

Наступило утро следующего дня, однако вновь Опанас не появился на ферме. Работники стали браниться, мол, обленился хлопец, не хочет трудиться. Дружно порешали, нужно навестить лодыря и проучить. Когда рабочий день закончился, все гуртом отправились к Опанасу домой.

Подошли ко двору. Несущий сторожевую службу пёс начал дежурно гавкать, но, увидав большую толпу, благоразумно спрятался в конуре. В хате свет не горел. Постучали – в ответ тишина, стали в низенькие окна заглядывать, никого не видно, начали кричать, звать, но никто дверь так и не открыл.

Тут появилась пожилая женщина – соседка Опанаса, поинтересовалась, по какому поводу все здесь собрались? Хлопцы ей обрисовали ситуацию. Женщина с нескрываемой тревогой в голосе сказала, что уже два дня как не видела своего соседа. Зато его собака обе последние ночи протяжно выла. Мол, тоска и страх слышались в этом вое, даже озноб пробирал от заунывных звуков. Она ещё подумала, неужели что-то плохое случилось? После этого, со словами «Не приведи, Господи», женщина несколько раз перекрестилась. После таких новостей парни начали волноваться, а их негодование сменилось на тревогу, в душе появились нехорошие предчувствия. А тем временем возле хаты стал собираться народ. Друзья вновь и вновь объяснили ситуацию, мол, странным образом пропал наш товарищ.

Тревожная весть быстрой птицей разлетелась по улицам и хатам. Вскоре полсела собралось на месте. Люди возбуждённо шептались, передавая из уст в уста историю про колесо и проклятие, которое уже обрастало новыми, леденящими душу подробностями. В общем, все, кто присутствовал, решили – нужно проникнуть в хату.

Поднажали на дверь, она не поддалась. Стали с разбега вышибать. Получилось. Дверь сломали, однако отворить так и не смогли. Что-то этому мешало, плотно подпирало изнутри.

В маленькие оконца пролезть не смогли. В итоге вынесли окно вместе с частью стены. Когда несколько человек проникли внутрь, то в первое мгновение оцепенели от ужаса, увидев в свете мерцающей керосиновой лампы, что дверь подпирает огромная, в человеческий рост, каменная глыба! Она стояла посреди горницы, неестественно, страшно вертикально, затыкая собой проём. Поверхность её была неровной, шершавой, и в прыгающих тенях от лампы мерещились смутные очертания – будто складка одежды на груди, будто застывший в крике рот…

Все, кто проник в хату, в страхе бросились наружу, сбивая друг друга с ног. На улице началась паника, некоторые селяне, крестясь, убегали. Кто-то закричал: «Окаменел! Она его в камень обратила!»

И тут друзья Опанаса, те, кто за два дня до этого видел происходившее со странным колесом, вспомнили слова, которые их друг услышал в голове: «Вот как кинешь камнем, так и сам камнем обратишься».

Вот тогда-то и стало всем понятно, что же произошло. Конечно, сначала решили, что это сам хлопец решил пошутить, и камень затащил в дом, а потом сбежал. Однако вскоре поняли, что не мог он этого сделать: камень просто невозможно было протащить в неширокую дверь, не говоря уже про маленькие окна. Глыба была огромная, весила много пудов, её несколько человек с трудом могли бы переместить. Её оставили там. Не стали трогать. Как могильный камень на несостоявшейся могиле. Опанаса объявили в розыск, но больше никто его не видел. А хату ту вскоре сожгли дотла, очищая место огнём. Боялись даже пепелище разгребать.

А что касается ведьмы, то одна женщина сообщила, что накануне ходила на рассвете в лес, чтобы собрать лечебные травы, и видела, как из чащи вышла, сильно хромая, старая ведьма. Она шла, опираясь на сук, и каждый шаг давался ей с болью. Но лицо её, обращённое к предрассветному небу, было спокойным и страшно удовлетворённым. Видимо, Опанас всё-таки попал в неё камнем. Вот за это и поплатился. Отомстила злая ведьма хлопцу таким страшным, невероятным способом.

И с тех пор в том селе знали: есть обиды, которые можно простить. А есть – которые прощаются только камнем. И если тропинка ведёт к лесной землянке, нужно идти по ней со страхом и смирением, а не с камнем в руке. Потому что законы тёмного леса просты и неумолимы: что посеешь – то и пожнёшь. И посеянный камень может прорасти твоей же собственной, вечной каменной немотой посреди родной, но навсегда опустевшей хаты.

Переклад, или Оборотная сторона портрета

Есть странные события, вещи, которые не объяснишь никакой логикой. В них можно не верить, смеяться над ними, считать бредом сумасшедших бабок или дешёвыми страшилками из жёлтых газет. Но когда необъяснимое приходит в твой собственный дом, в твою семью, и начинает пожирать здоровье самого беззащитного существа – ребёнка, смеяться желания нет. И ты начинаешь искать ответы там, где никогда бы не подумал искать. И находишь. И от этих находок волосы встают дыбом, потому что правда оказывается страшнее любого вымысла.

Всё началось в начале восьмидесятых. Тогда, наверное, ещё чувствовалось дыхание застоя, но мы, простые советские люди, жили своей жизнью: работа, семья, очереди за дефицитом, вечная гонка за тем, чего вечно не хватало. Моя первая жена, её мать и младшая сестрёнка – свояченица – были частью этой жизни. Девочку зовут Светлана. Ей как раз исполнилось пять лет, и она была тем самым «весёлым колокольчиком», о котором пишут в книгах. Озорная, подвижная, с вечно разбитыми коленками, с громким смехом, она носилась по квартире и по двору, заставляя всех улыбаться. Росла здоровой, крепкой, как грибок после дождя, и ничто, казалось, не может эту крепость пошатнуть.

Но внезапно всё изменилось. Словно кто-то невидимый щёлкнул выключателем, и свет погас. Девочка начала болеть. Сначала это были обычные детские простуды, но они следовали одна за другой без перерыва. Потом пошли такие болезни, о которых мы не слышали. Врачи разводили руками, собирали консилиумы, но диагнозы ставили такие, что нормальному ребёнку их ставить было нельзя. Взрослые болячки: сердечные приступы, проблемы с суставами, печенью, почками. Света таяла на глазах. Из пухлощёкой хохотушки она превратилась в худенькую, бледную тень, с тёмными кругами под глазами и нервными, дёргаными движениями. Она почти перестала играть, часто сидела молча, смотрела в одну точку и вздрагивала от любого громкого звука.

Это был ад. Ад для неё и для всех нас. Начались бесконечные походы по больницам. Мы фактически поселились в поликлиниках и стационарах. Врачи, искренне пытаясь помочь, назначали одно лечение за другим, но оно не работало. Болезни словно брали паузу на день-два, а потом возвращались с новой силой, как приливная волна. А времена тогда были не сахар. Конец застоя, начало горбачёвской перестройки – уже в аптеках нужные лекарства купить было невозможно. Доставали через знакомых, через перекупщиков, ездили в Москву, стояли в очередях с ночи. Деньги уходили, как вода в песок. Дорогие, редкие, импортные препараты – и всё без толку. Тёща (царствие ей небесное) похудела и постарела лет на десять. Мы с женой тоже выматывались, но держались. А девочка всё болела и болела. Шесть лет. Представляете? Шесть лет непрерывного, изматывающего, непонятного кошмара.

И тут в нашу жизнь вмешался случай. Вернее, то, что мы привыкли называть случаем, но что на самом деле было, наверное, провидением. Наступила эпоха перемен. Горбачёвская гласность, снятие запретов, и на нас, как цунами, обрушился поток информации, который десятилетиями держали под спудом. Книги, газеты, журналы – всего этого стало так много, что глаза разбегались. Появились и так называемые «жёлтые» издания, которые печатали всё подряд: от гороскопов до историй о контактах с инопланетянами. Мы к ним относились скептически, да и кто бы не отнёсся? Известная газета «Комсомольская правда» и та, помню, стала такой, что стыдно было в руки брать. Но вот однажды, листая какой-то журнал – то ли «Оракул», то ли ещё что-то подобное, точно сейчас не вспомню, – я наткнулся на статью, от которой у меня внутри всё оборвалось.

В статье рассказывалось о шокирующем разоблачении. Оказывается, правоохранительные органы вскрыли сеть колдунов-фотографов. Звучит дико, правда? Но суть была страшнее любого детектива. Эти страшные люди, пользуясь популярностью модных тогда фотопортретов – тех самых, что в народе называли «дутиками», – занимались чёрной магией. Помните такие? Формат примерно двадцать на тридцать, слегка выпуклые спереди, с эффектом объёма. В каждой второй квартире висел такой портрет ребёнка, а то и Есенина с трубкой в стиле «сепия». Красиво, модно, памятно. Так вот, по версии следствия, эти фотографы не просто делали снимки на заказ. Они использовали их для перекладывания чужих болезней на здоровых детей.