Евгений Павлов-Сибиряк – Мистическое эхо войны (страница 4)

Ну, а дальше Фома рассказал свою историю, которая, как я вскоре понял, изменила его взгляд на мироустройство кардинально, навсегда. Он говорил сбивчиво, иногда замолкал, смотрел в сторону, как будто пытался убедиться, что это было на самом деле. Далее привожу то, что запомнилось. К сожалению, не могу точно передать его манеру выражаться, но постараюсь донести важные детали и смысл как можно точнее, без каких-либо изменений. Первую часть изложу кратко, а вторую, самую важную – подробно, от лица друга.

Понятно, как его встретили на родине. На месте оказалось немало старых друзей, одноклассников, соседей. Собралась дружная компания. В общем, парень с северов прикатил, гуляем! Сначала, как это часто бывает, они предались общим воспоминаниям, перебирая их как старые фотографии. А затем рассказали друг другу о том, что происходило с ними за время, которое они провели в разлуке. Потом гудели по полной программе несколько дней без перерыва. А тут как раз в школе, в которой Фома десять лет отучился, выпускной у его родных племянников-двойняшек подоспел. Праздник. После окончания торжественной части все желающие поехали за город на базу отдыха догуливать – дискотека, веселье. А по окончании танцев компания решила пройтись по грунтовой дороге, ведущей от базы к лесному озеру, да искупаться там в тёплой водичке. Ночь тёплая, тихая, располагает к прогулке на свежем воздухе.

Ну, это лишь предыстория, а теперь самое главное, шокирующее. От лица Фомы. Дорога от базы сначала идёт через лес, а затем, вырвавшись из объятий деревьев, поворачивает и проходит вдоль опушки, а с другой стороны обочины раскинулось широкое поле. Ночь тёмная, и, хотя на небе ясный месяц, но густые облака периодически скрывают его, и тогда видимость вокруг метров сто, сто пятьдесят. Мы шли, переговариваясь, ничто неприятного не предвещало. Вышли из леса, пошли вдоль опушки, и в какой-то момент заметили, что появился туман, из леса тонким горизонтальным слоем вытягивается, а чем дальше в поле, тем он гуще и выше. Но поначалу не придали этому никакого значения.

Идём дружненько компанией, человек пятнадцать или даже больше, беседы разговариваем, вспоминаем события минувших лет. Вскоре приметили, что навстречу идут люди, но не по дороге, а немного в стороне на поле, по туману. Вереницей, а один сзади за ними на велосипеде катит. Было не очень светло, и мы стали гадать, кто это может быть: жители деревни или отдыхающие на базе, которые возвращаются с озера после купания?

Оставалось до них метров сорок, и тут почувствовалась какая-то неестественность в происходящем, что-то было не то. Когда до незнакомцев осталось метров двадцать, один из наших парней окликнул их и спросил весёлым голосом: «Откуда такие важные и куда?..» Но в ответ лишь молчание.

И тут мы как-то все разом поняли, чего не хватает этой странной картине… Звуков! Мертвая тишина с их стороны: ни звука шагов, ни голосов. Всем стало не по себе, даже как-то жутковато, мы остановились, замерли, уставившись на вереницу бредущих людей. Стояли как истуканы, а молчаливая процессия шла мимо, не обращая на нас ни малейшего внимания, совершенно бесшумно. Человек десять-двенадцать: женщины, дети, старушка. Вот они рядом, идут как-то странно, покачиваясь, как будто ноги не двигаются. Но этот эффект, может быть, из-за тумана возник. Одеты непонятно как, но не по-современному, это факт, да и не по погоде, в осенне-зимней одежде. А последний на велосипеде тип в кепке с большим козырьком и черной фуфайке, и на руке выделяется повязка белая с чёрной надписью. Из-за плеча торчит ствол винтовки.

И тут одноклассница, стоявшая рядом со мной, прошептала: «Не может быть, это ж полицай». Было реально жутко… Я смотрел на эту процессию и не мог пошевелиться. Они шли мимо нас, и казалось, что они не видят нас, не слышат нас. А молчаливая процессия повернула в глубину поля и на глазах ушла в туман, всё так же беззвучно покачиваясь из стороны в сторону. Длилось это примерно минут пять-семь, но мне показалось – час, не меньше. Всё произошедшее было похоже на страшный сон, и тем не менее это было самой доподлинной реальностью. Мы все, не сговариваясь, развернулись и быстрым шагом потопали на базу, быстренько собрали вещи и рванули домой. А для меня отпуск был испорчен, везде виделась эта картина с идущими в туман обречёнными людьми. Вот так, не пробыв на Родине и двух недель, я вернулся обратно совершенно потрясённый.

Я, конечно, сразу поверил Фоме. По моему глубокому убеждению, он не из тех, кто может обманывать или любит разыгрывать. Не тот типаж человека. Да и после этого случая его скептическое отношение к моим историям полностью исчезло. Навсегда.

А тогда мы еще долго сидели, пили, говорили. Я не задавал ему лишних вопросов –видел, что он ещё не отошёл от шока. Но я знал: он изменился. Потому что теперь знал: мир не такой простой, каким кажется. И что за гранью нашего понимания есть что-то древнее, что не уходит, а просто ждёт. Ждёт, когда человек будем готов его увидеть.

И Фома увидел. И уже никогда не сможет это забыть.

Призрачный воин-спаситель

Необъяснимых случаев, когда незримые силы приходили на помощь нашим воинам на полях сражений Великой Отечественной войны, наберётся не одна сотня. Их не печатали в газетах, о них не говорили по радио – слишком неправдоподобно звучало для ушей, привыкших к сухим сводкам Совинформбюро. Об этом шёпотом рассказывали выжившие фронтовики, об этом иногда писали те, кто умел слушать. На самом деле таких историй – этих сгустков чуда, пробивавших жестокую реальность, было много. Фронтовая жизнь – это не только бесконечные бои. Это ещё и тихие разговоры в блиндажах, когда гасят коптилку и кто-то вдруг произносит: «А знаешь, браток, что со мной в сорок первом было…». И все затихают, потому что врать солдату перед смертью не с руки.

Об одном из таких удивительных случаев я узнал ещё в советские времена от своего родного деда по отцу. Дед – человек из гранита и стали. Кадровый офицер, прошедший всю войну от первого до последнего дня, с грудью, увешанной наградами, которые надевал только на девятое мая. Надо сказать, что дед был идейным коммунистом, убеждённым атеистом и материалистом до мозга костей. Для него мир состоял из фактов. Всякая «мистика» вызывала у него лишь сухую, снисходительную усмешку. И ни во что потустороннее он никогда не верил. По крайней мере, громко. Вслух. Поэтому даже не знаю, почему он рассказал мне, ещё пацану, про явно мистический случай. Было это поздно вечером, после просмотра военной хроники, когда он был необычно молчалив и задумчив. Может быть, не верил в мистику лишь на словах? А на деле всё было иначе? Или та история была таким осколком действительности, который не укладывался ни в одну материалистическую схему, и он, честный солдат, просто не мог её забыть? Он сидел тогда у окна, курил папиросу за папиросой, дым вился под потолком, и в свете лампы его лицо казалось бронзовым изваянием, в котором вдруг проступила трещина. «Слушай, – сказал он глухо, не глядя на меня. – Расскажу тебе одну историю». И начал говорить. А я перескажу, как запомнил.

Когда произошли эти необъяснимые события, мой дед занимал должность заместителя командира БАО на аэродроме базирования бомбардировочного полка. БАО – батальон аэродромного обслуживания. Звучит скучно, но за этими словами – люди, которые просыпались затемно, замерзали на ветру, оттаивали технику, таскали, подвешивали бомбы, заправляли горючим самолёты.

Это был тяжелый 1942-й год. Год отступления, окружений, котлов, чёрного дыма на горизонте. Воздух был напоён горечью пожарищ и тошнотворным запахом смерти. Год, когда вера в чудо для многих была последней соломинкой.

Во время возвращения с очередного боевого задания наш пикирующий бомбардировщик Пе-2 был подбит вражескими истребителями и совершил вынужденную посадку на луговине рядом с опушкой густого хвойного леса. Посадка была не посадкой, а падением железной раненой птицы. Фюзеляж, прошитый очередями, скрипел и дымился. Все трое членов экипажа получили ранения, больше всех пострадал командир. Стрелок-радист, юный, круглолицый паренёк, держался за вывернутую руку, лицо его было белым от боли. Штурман, молодой лейтенант, пытался помочь командиру.

С неба сбитую «Пешку» ещё поливали огнём немецкие истребители, их тени с воющим звуком проносились над поляной, сея смерть, а к месту посадки уже подтягивалась вражеская моторизованная колонна – вдалеке слышался нарастающий рокот моторов и лязг гусениц. Ситуация, казалось, была безвыходной, экипаж готовился вступить в свой последний бой на земле. Летчики решили биться до последнего, но в плен не сдаваться. Стрелок-радист, стиснув зубы, пытался снять один пулемёт из кабины железной птицы. Его пальцы, скользкие от крови, плохо слушались.

Прикидывали летчики свои шансы на спасение, и получалось, что их не было, только лишь чудо им могло помочь. И чудо произошло. Именно в тот миг, когда уже был отчётливо слышен натужный рёв мотоциклов и крики на ломаном русском: «Рус, сдавайся!»

В этот момент рядом с дымящимся, искореженным самолётом неожиданно появился мужчина. Он возник будто из самого сумрака леса, бесшумно, как тень. Седовласый, с густой бородой. Лет пятидесяти на вид, но в глазах – не возраст, а какая-то бездонная, спокойная сила. Он не спрашивал, не представлялся. Он твёрдо и повелительно, голосом, не терпящим возражений, глухим и в то же время чистым, как родниковая вода, сказал: «За мной, летуны. Идите, и живы будете. Торопиться надо».