Евгений Орлов – «Жизнь на краю обрыва». Истории из практики психотерапевта. 12 реальных историй о пограничном расстройстве личности (страница 3)

— А когда же вы решили стать психологом? — с внезапным любопытством спросил он.

— Ой, значительно позже. Значительно, — усмехнулся я. — Уже когда закончил психфак.

— То есть... — его будто осенило, — вы сначала закончили, а потом решили? То есть поступали наугад?

— Что-то типа того. Не наугад, а скорее... за компанию с другом.

— Ого...

Парень улыбнулся и о чем-то задумался, будто в его картине мира только что рухнула одна из важных опор.

— Я думал, все нормальные люди сразу знают, куда хотят поступить и кем стать...

— Ага, это в книжках и сказках, — улыбнулся я. — Но в жизни все часто бывает не так. И про себя добавил: ты даже не представляешь, насколько все в жизни бывает не так.

Мы помолчали, дав этим мыслям просочиться вглубь. Затем я мягко вернул нас к теме.

— Хорошо, Артем. Давай вернёмся к тебе. В чем твоя главная проблема сейчас?

Повисла пауза. Он перевёл дух, повернулся ко мне, и, как это часто бывает с клиентами, после долгого перечисления всего, что их гнетёт, выдал на поверхность то, что жгло сильнее всего:

— Я хочу расстаться с девушкой!

Проговаривая это, он выглядел почти испуганным.

— Неожиданный поворот. А что тебе мешает?

— Понимаете, она сумасшедшая! — выдохнул он, и в его глазах читался настоящий ужас.

— В каком смысле? — я сохранял спокойствие.

— Ну, в смысле, она ходит к психиатру. Ей выписывают препараты.

— Какие?

— Не знаю точно... но антидепрессанты точно.

— И что именно тебя пугает в этом?

— Она может покончить с собой! — он произнёс это почти шёпотом, но с такой интенсивностью, что слова повисли в воздухе тяжёлым грузом. — Она уже пыталась. И если я уйду, она это сделает. Наверняка.

Интересненько, — промелькнуло у меня в голове. Он режет себе руки, живёт в атмосфере, где то и дело угрожает суицидом, а сам пытается вырваться из отношений, где его держат точно таким же заложником — угрозой самоуничтожения.

— А в чем именно проявляется это... её состояние? — продолжил я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более нейтрально и безопасно.

Он вздохнул, и его взгляд снова ушёл в пол, в тот безопасный ковёр, где не было осуждающих глаз.

— Во всем. Она ревнует меня ко всему подряд. К однокласснице, с которой я просто переписывался по учебе, к продавщице в магазине... Ей постоянно мерещится, что я ей изменяю. Полный бред, — он горько усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья.

— А ты? — мягко, но с лёгкой настороженностью уточнил я.

— Изменяю ли я? — он поднял на меня свои синие океаны, и в них читалась чистая, почти детская обида. — Нет, вы что... Да и когда бы я успел? Я либо дома, под вздохи родителей, либо... с ней. Я почти всегда у неё. Но я же говорю, она... не в себе.

— Представляю, как это изматывает, — заметил я, давая ему понять, что верю его усталости.

— Угу, — он хмыкнул почти безнадежно. — Но я очень боюсь... Я боюсь, что она сделает с собой что-то. Она обещала. Обещала, что напишет записку, что это я во всем виноват... И тогда... тогда мне точно конец.

Ох, уж эти подростковые драмы... — почти рефлекторно мелькнуло у меня в голове. Но следом, холодной струйкой, пробежало едва уловимый трепет сомнения: а по тому ли адресу пришёл этот синеглазый юноша? Не является ли его история лишь верхушкой айсберга, где основная масса скрыта в тёмной, ледяной воде?

Я поднял взгляд на часы, висевшие на стене прямо над его головой. Стрелки безжалостно указывали, что у нас осталось всего пять минут.

— Хорошо, Артем, нам уже пора закругляться, — сказал я и вкратце очертил план наших будущих встреч. — В следующий раз, — добавил я, — мне бы очень хотелось, чтобы ты рассказал свою историю. Не только про Юлю, а с самого начала. Чтобы мы смогли понять, что сформировало тебя как личность и что продолжает влиять на тебя сейчас.

Он молча кивнул, соглашаясь. Моё профессиональное чутье, натянутое как струна, подсказывало: меня ждёт не просто «интересная история». Меня ждёт лабиринт, в сердцевине которого скрывается что-то важное, что-то, что он сам, возможно, ещё не осознает.

Он встал, и его движения были по-прежнему плавными и немного небрежными. Протянул мне на прощание свою тонкую, почти хрупкую руку. Его рукопожатие было слабым, как у птицы. Но уже у самой двери он обернулся. Его ангельское лицо, искажённое до этого болью, теперь было спокойным.

— Вы знаете... — он произнес это так тихо, что я чуть не прошептал «Что?», перегибаясь через стол. — Я уже был у трёх психологов и двух психиатров. Но вы... вы первый, кому я по-настоящему смог открыться. Кто вызывает у меня доверие.

Он улыбнулся. И на этот раз улыбка была настоящей, без тени той беспомощной маски, что была вначале.

Я улыбнулся в ответ, чувствуя, как в груди разливается знакомое, драгоценное тепло.

— Мне очень приятно это слышать.

Есть контакт, — пронеслось у меня в голове.

Такие моменты — редкие, выстраданные, — они всегда греют душу и вселяют надежду. Даже когда ты заведомо знаешь, что впереди — долгая, кропотливая работа, полная подводных камней и, возможно, болезненных открытий. Даже когда ты смотришь в эти бездонные синие глаза и понимаешь: за этой первой искренностью скрывается бездна, в которую только предстоит заглянуть. Вместе.

Сессия 2. История Артема

Неделя растаяла за окном, сменив ноябрьскую слякоть на первый, по-настоящему зимний иней, что узором лёг на старые московские карнизы. Ровно в назначенный час, под отбивающую последнюю секунду настенных часов, в дверь моего кабинета постучали.

Он вошёл, принося с собой запах морозного воздуха и едва уловимый аромат недорого табака. Точно в срок. Это простое, казалось бы, обстоятельство заставило меня внутренне насторожиться. В его пунктуальности был вызов. Вызов словам матери, что сын её «ко всему относится спустя рукава», и тому образу безалаберного подростка, который так старательно проецировал наружу. Нет, он пришёл минута в минуту, словно боясь опоздать на самое важное свидание в своей жизни. Или боясь, что дверь захлопнется перед его носом, если он позволит себе малейшую слабину. Однако, забегая вперёд, скажу, что я рано радовался...

«Здравствуйте, Евгений», — произнёс он, и в его голосе уже не было той первоначальной натянутой лёгкости. Была собранность. Готовность к трудному разговору.

— Здравствуй, Артём.

Он кивнул в ответ и привычным, почти бесшумным движением проскользнул на своё место на диване. По пути скинул капюшон — на этот раз худи было темно-синего, глубокого оттенка, точь-в-точь как его глаза в минуты задумчивости. Казалось, даже его одежда стала отражением внутреннего состояния.

— Ну что, начнем. Как прошла твоя неделя?

— Ужасно... — выдохнул он, уставившись в свои колени. — Но без происшествий. Родители давят, Юлька нервы треплет...

— Да уж, непросто... — я дал паузе затянуться, давая ему понять, что принимаю его усталость без осуждения. — Как думаешь, сможешь сегодня немного рассказать о себе? Или хочешь обсудить что-то из текущих проблем?

— Да нет, — он покачал головой, словно отгоняя назойливую муху. — Давайте уж расскажу про себя, как и договорились. Что вы хотите знать? — едва улыбнувшись спросил он?

— Мне бы хотелось узнать, как ты рос. Что интересного, важного было в детстве... и до недавнего времени. С чего угодно.

— Хорошо, — сказал он, вздохнув с такой тяжестью, будто собирался приподнять каменную плиту с собственной жизни.

Артём замолчал, его взгляд утонул где-то в узоре ковра, словно он разглядывал там карту своих прошлых страданий. Он глубоко вздохнул, и его голос, когда он заговорил снова, стал тише, глубже, как будто доносился из самого детства. Он начал свой рассказ

— Родители развелись, когда мне было пять... — он начал, и его пальцы бессознательно сжали край подушки. — Отца я почти не помню. Помню... крики. Их ссоры с мамой. Помню, как однажды он швырнул тарелку об стену, и она разлетелась на тысячу осколков. Я тогда спрятался под столом и сидел там, боясь дышать. А потом он просто ушёл, и его не стало.

Он сделал паузу, давая мне представить эту картину: маленький мальчик в царстве взрослой ярости, среди осколков фарфора и разбитой семьи.

— А потом, через год, появился Он. Мама вышла замуж. Мне было шесть.

Он произнёс это слово «Он» с такой интонацией, что не требовалось уточнений — это была прописная истина, тёмная и неоспоримая.

— В детском саду... меня часто забывали. — Его голос дрогнул, и он на мгновение закрыл глаза, словно возвращаясь в тот вечерний полумрак. — Всех детей уже разбирали. Шум, смех стихали, и в группе становилось пусто и тихо. Оставались я и наша воспитательница, Нина Петровна. Она сначала пыталась меня развлекать, а потом садилась вязать. А я... я подходил к огромному окну, в которое уже не светило солнце, прижимался лбом к холодному стеклу и смотрел на темнеющую улицу... смотрел, смотрел. Каждая фара вдалеке... каждая тень... мне казалось — это она. Это мама. Сердце замирало, начинало стучать как сумасшедшее. А потом силуэты проходили мимо, а фары исчезали, и эта надежда... она просто гасла. С каждым разом. И наступал такой леденящий ужас... Что они не приедут. Никогда. Что они меня там, за этим стеклом, просто оставили. Потеряли. И я теперь тут один, навсегда.

«Это одно из самых глубоких и разрушительных переживаний для ребёнка, — тихо заметил я, — чувство, что тебя бросили. Эта рана, эта первобытная тревога, может оставаться с человеком на всю жизнь». Артём лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова, поглощённый призраком того маленького, испуганного мальчика у окна.