Евгений Орлов – «Жизнь на краю обрыва». Истории из практики психотерапевта. 12 реальных историй о пограничном расстройстве личности (страница 2)

— «Присаживайтесь», — вежливо, слегка улыбнувшись, сказал я, указав на диван возле моего стола.

Он проскользнул на указанное место плавно и слегка небрежно, откинувшись на спинку, словно его кости были тяжелее свинца. Глубокий выдох, с которым он, казалось, выпустил из лёгких весь холодный осенний воздух, прозвучал как стон невыносимой усталости. Он на секунду закрыл глаза, а когда медленно открыл их, это было похоже на пробуждение от тяжёлого, десятилетнего сна.

Наша разница в возрасте позволила уточнить, могу ли я называть его на «ты». Он посмотрел мне в глаза, и его улыбка стала чуть живее, словно этот простой вопрос был каплей вежливости в пустыне его одиночества.

— «Конечно», — сказал он, и в голосе послышалась тень облегчения.

— «Как самочувствие?» — неожиданно для себя спросил я, позволив интуиции обойти протокол.

— «Устал... очень устал», — произнёс он, снова прикрывая веки, но продолжая улыбаться. Эта улыбка была похожа на трещину на фарфоре — тонкая, беспомощная и говорящая о надрыве куда красноречивее любых слов.

— «Расскажешь?»

— «Конечно, — он кивнул, и его взгляд скользнул по кабинету, ища точку опоры. — Только... можно попить?»

Я протянул ему стакан воды. Его пальцы, длинные и тонкие, художника или музыканта, дрогнули, принимая его. И в этом движении длинный рукав худи сполз, обнажив худое, почти хрупкое запястье.

И я увидел их. Не просто царапины. Это были аккуратные, параллельные линии, будто нотный стан, на котором была записана немая симфония его боли. Одни — серебристые шрамы прошлого, другие — относительно свежие, розовые, словно он вновь и вновь возвращался к этой жуткой партитуре, пытаясь вывести новый, более выразительный аккорд.

Он перехватил мой взгляд. И случилось это мгновенно — он дёрнул рукав, пряча доказательства, с выражением воришки, пойманного с поличным. Беспомощная улыбка не сходила с его губ, став его единственной, жалкой защитой.

— «Не боись, — мягко сказал я. — Здесь не страшно. И не стыдно».

Он медленно кивнул, глотнул воды, поставил стакан и уставился на свои колени.

— «Простите...»

— «Меня зовут Евгений. И тебе не за что извиняться».

Он кивнул снова, сильнее сжав свои колени пальцами, белыми от напряжения.

— «Просто... иногда всё так сжимается здесь, — он приложил кулак к груди. — Как ком. Дышать нечем. А снаружи... пустота. И ты не чувствуешь ничего. Совсем. Ничего. А потом... потом будто щёлкает что-то. Становится так ясно. Так... спокойно. Когда видишь кровь. Она... она доказывает, что ты ещё тут. Что ты живой».

Он говорил это, глядя в пол, его ангельское лицо исказилось мукой, не имеющей отношения к семнадцати годам. Это была древняя, как мир, боль заблудившейся души.

— «Это похоже на клапан сброса давления, да? — осторожно заметил я. — Когда боль внутри становится сильнее, чем боль снаружи».

Он поднял на меня свои синие океаны, и в них, сквозь стеклянную пелену едва заметных слез, мелькнуло что-то вроде удивления. Кто-то наконец-то перевел его язык. Кто-то понял.

— «Да, — прошептал он. — Именно...».

Я встретил его взгляд, позволив лёгкой, понимающей улыбке тронуть мои губы. В этом жесте не было ни капли осуждения или драмы — лишь тихое принятие. Эта пикантная подробность его бытия не шокировала меня; она была ключом, отпирающим потаённые комнаты его души, и говорила куда красноречивее любых исповедальных монологов.

— «А говорят, у тебя новое тату?» — спросил я, сохраняя тот же неожиданно спокойный, улыбчивый тон.

Он слегка вздрогнул, будто от прикосновения к невидимой струне, и его лицо внезапно озарила улыбка — живая, почти мальчишеская, так контрастирующая с прежней усталой маской.

— «Да, — выдохнул он. — Хотите посмотреть!?»

Вопрос застал меня врасплох. Согласиться — означало вторгнуться в интимное пространство, заставить его снять толстовку, эту броню из хлопка. Но любопытство, смешанное с профессиональным интересом, перевесило.

— Конечно, — кивнул я, слегка улыбнувшись.

В одно мгновение он сбросил толстовку и оказался в тонкой майке, облегающей худое, слегка смугловатое тело. Оно представляло собой настоящую карту внутренних бурь — покрытую россыпью татуировок. Мелькали непонятные символы, причудливые узоры, фрагменты цитат, выведенные изящным шрифтом — целый мир, выплеснувшийся на кожу.

— Смотрите, — сказал он, мягко отвлекая меня от невольного изучения этой нательной живописи.

И я увидел. На его худом плече, чуть выше середины, красовался череп. Но не грубый и пугающий, а прорисованный с удивительным, почти ювелирным изяществом. Каждая линия была тонкой и точной, а глазницы, оттенённые лёгкой синевой, смотрели в никуда с леденящим спокойствием. И этот синий цвет... он был точь-в-точь как в его глазах — те же два тёмных, бездонных океана. По спине пробежал лёгкий холодок от этого странного, многозначительного совпадения. Было ли оно случайным?

— Вам нравится? — спросил он, и в его голосе слышалась затаённая надежда.

И хотя я не был поклонником нательного искусства, я не мог не признать: работа была первоклассной. Её не портили даже тонкие алые линии слегка кровоточащей, не до конца зажившей кожи — последние следы боли, принесённой в жертву этому мрачному, но столь совершенному символу.

— Потрясающе! — сорвалось с моих губ прежде, чем я успел облечь оценку в более сдержанные, профессиональные рамки.

И в ответ его лицо расцвело. Артем улыбнулся во все свои тридцать два белоснежных зуба, и в этой улыбке была такая детская, незамутнённая радость, словно моё признание было не мимолётной фразой, а долгожданным актом признания его существования, его выбора. В этот миг я вдруг с абсолютной ясностью осознал: мы поладим. Сквозь броню отчуждения и боли проступило простое, человеческое желание быть увиденным и принятым. Парень, казалось, изголодался по пониманию.

— У тебя столько татуировок! — заметил я, и в моем голосе прозвучало неподдельное, слегка восклицательное любопытство.

— Да, — кивнул он, снова становясь серьёзным. — Но ещё полно свободного места...

Пауза повисла в воздухе, наполненная шепотом иглы и запахом краски. Я решился на осторожный шаг вглубь.

— Скажи, а когда ты идёшь набивать тату... эта боль... ты тоже тайно надеешься почувствовать себя живым?

Вопрос, казалось, на мгновение парализовал его. Он резко отпрянул, будто от прикосновения к раскалённому металлу. Его взгляд ушел куда-то внутрь себя, а затем он выпалил, почти не переводя дух:

— Не! Вернее... и да, и нет.

—Что ты имеешь в виду? — мягко подтолкнул я.

Он быстро, почти лихорадочно, натянул толстовку, снова укрывшись в своём привычном коконе. Его взгляд скользнул по оконному стеклу, за которым кружился осенний листопад, а затем вернулся ко мне. И когда он заговорил, его голос был тихим, но невероятно плотным, словно высеченным из камня.

— Каждый раз, когда набиваю тату... Тут он посмотрел мне прямо в глаза... из меня словно выходит дьявол!

Ответ прозвучал с такой первозданной, языческой убедительностью, что я почувствовал, как по моей спине пробежал тот самый, знакомый холодок. Это была не метафора. Это было свидетельство из самого сердца тьмы.

После некоторого молчания я спросил:

— Хорошо, но ведь ты явно пришел сюда не о татуировках говорить? — мягко улыбнулся я, возвращая нас к сути. И задал наш классический, открывающий все двери вопрос: — Что привело тебя ко мне, Артём?

Я занял своё место в кресле, а мой юный, загадочный пациент откинулся на спинку дивана, словно собирая воедино все свои разрозненные силы перед прыжком в неизвестность.

— Обещайте, что не расскажете маме ничего из того, что я скажу вам, — вдруг выпалил он, и в его глазах мелькнула тень настоящего страха.

— Конечно. Конфиденциальность — это святое. Это даже не обсуждается, — я сказал это максимально твердо, чтобы не осталось ни капли сомнения.

— Хорошо, — он выдохнул с облегчением, и его плечи немного опустились.

Помолчав, он начал, глядя куда-то в пространство за моей спиной.

— В общем... Мне кажется, меня никто не понимает. Вообще никто. Вся моя жизнь — это какой-то сплошной ад.

Он говорил тихо, но каждое слово было тяжёлым, как камень.

— У меня есть девушка. Её зовут Юля, ей тоже семнадцать. Мы часто зависаем у неё... Мама постоянно давит на меня с учебой, а отчим... отчим почти перестал со мной разговаривать. Смотрит на меня исподлобья и говорит, что я — груз на его шее...

— Вы живёте с отчимом и мамой? — уточнил я.

— Да. И с младшей сестрой.

— Это его дочь?

— Да, — он кивнул, и в этом «да» прозвучала целая история отчуждения. — Они хотят, чтобы я поступил в универ.

— А ты?

— А мне пофиг.

— Не хочешь учиться дальше?

— Хочу... но не знаю на кого. Вообще не представляю.

Его растерянность была такой искренней, такой обнажённой.

— Такое часто бывает. Это абсолютно нормально, — сказал я. — У меня в твоём возрасте в голове был такой бардак... — я закатил глаза с улыбкой, стараясь немного разрядить обстановку.

Моя небольшая самоирония явно сработала. Уголки губ Артёма дрогнули в ответ, в его взгляде мелькнуло что-то тёплое, почти родственное.