Евгений Новицкий – Кино для взрослых (страница 43)

Закурив у себя за столом, я задумался. Мы провели вместе только несколько дней — а я уже к ней так привязался, что…

Да не к ней, не к ней! Ты привязался к Варе. А Валя… она просто единственная, кто ее может заменить. Хотя все равно суррогат. Подделка. Федот, да не тот. Валя — а не Варя.

И тем не менее уже и без этого суррогата я моментально начинаю задыхаться, как рыба, выброшенная на берег…

Ну так что теперь? Привязать ее к себе? У нее учеба вообще-то. Она и так ее прогуливает из-за этих съемок…

А может, и впрямь отговорить ее учиться на актрису? Пусть снимется в моем фильме — и все. Пойдет учиться куда-нибудь еще.

Однако мне ведь не этого хочется. Мне хочется, чтобы она всегда была рядом. Круглосуточно.

Просто смешно. Ты ее знаешь — всего ничего. И потом с ее характером…

Неважно, неважно — важно, что она точно такая же, как Варя. А Варя… Варя — это святое.

Но, может, и к Варе у меня нет и не было такой уж любви?..

Нет-нет, она была, есть, она остается. Я люблю Варю. И всегда буду любить.

А Валю?

За неимением лучшего — тоже.

За неимением… Звучит просто мерзко.

Зачем я вообще обманываю самого себя? Я на грани самоубийства — вот в чем дело. Если по правде. Я уже начинаю уверять себя в том, что Варя погибла из-за меня. И если я поверю в это целиком, то мне действительно не останется ничего, кроме как наложить на себя руки.

А Валя — это просто зацепка. Последнее, за что я могу зацепиться, чтобы не умереть. Или перед тем, как умереть.

Что же мне это все напоминает?.. Ах да, историю Маяковского. Любимый поэт, как-никак.

Он тоже любил замужнюю. Но не смог быть с ней вместе. Потому что она не хотела. Это не то же самое, как если бы она умерла, но… в каком-то смысле, может быть, даже и хуже.

Да ведь и у меня с Варей все шло к тому, что она сделала бы твердый выбор не в мою пользу. «Но я другому отдана — и буду век ему верна»… И я бы в итоге страдал точно так же. Или даже еще больше.

Да нет, о чем я?! Конечно, не больше, а меньше! У меня же к ней была (и есть) настоящая, совсем не эгоистическая любовь. Ее интересы всегда были превыше моих…

Но возвращаясь к Маяковскому: его ситуация все-таки очень близка к моей. Он тоже пытался ухватиться за последнюю соломинку. И таковая тоже была актрисой. Полонская. Вероника. Еще одно «В».

В день своей смерти он уговаривал ее бросить театр и остаться с ним. Только с ним — навсегда.

Она не была способна на такую жертву. Ибо тоже, вероятно, не слишком-то любила поэта. И поэтому он умер. Вот и все.

А что же будет со мной, если Валя… не будет со мной? Я тоже умру?

Умру из-за какой-то наглой, вызывающе себя ведущей девчонки?!

Нет. Я умру из-за того, что умерла Варя. Уже умираю.

Возможно, уже мертв.

А Валя — не более чем мой предсмертный или посмертный кошмар.

84

От этих невыносимых дум меня, к счастью, отвлекла Вера. Впрочем, у нее ко мне тоже был совсем невеселый разговор.

— Что ты творишь? — хмуро спросила она, привычно садясь за стол напротив меня.

Я ничего не сказал на это. Я только нарочно медленно полез за сигаретами. Вера немедленно сморщилась:

— Ты специально, да? Как только я захожу, ты закуриваешь? Знаешь ведь, что я этого… что мне это не нравится…

На это я уже не мог не ответить.

— Я уже полчаса не курил, — оправдался я. Вранье, разумеется: последнюю сигарету я потушил за минуту до Вериного прихода. Она сразу это поняла:

— Рассказывай, как же: полчаса. У тебя, как всегда, дышать нечем… Ладно уж, кури, я все равно только на минутку… Так о чем я говорила?

— О том, что я, по твоему мнению, закуриваю специально назло тебе.

— Да нет… Я спрашивала: что ты творишь? Вот. Что ты меня путаешь… Так ты ответишь?

— Я тебя не путаю.

— Перестань. Я спрашиваю: что ты творишь?

— И что на это можно ответить? Это как в фильме «Большая руда»: «Ну как оно?» — «Тридцать три». — «Что «тридцать три»?» — «А что «как оно?»

— Мне сейчас не до шуток, не до анекдотов! — вспылила Вера.

— Мне как будто до шуток, — горько усмехнулся я.

— Я вижу, что как раз тебя вообще ничего не заботит!

— Вера, говори прямо. Что тебе от меня надо?

— Не придуривайся! Ты сам все понимаешь.

— Ты лучше скажи. Вдруг я что-то не то понимаю…

— Ну как хочешь, — прошипела Вера. — Ты ведешь себя безнравственно, — добавила она более спокойно.

— Это ничуть не прямее, — сказал я. — Такие же ничего не значащие слова. Если присмотреться, каждый ведет себя безнравственно.

— А к тебе и присматриваться не надо! Только ленивый еще тебя не осуждает.

— И кто этот ленивый? — поинтересовался я. Вера вскочила и хлопнула ладонью по столу:

— Ну хватит! Ты можешь говорить серьезно? Ты даже мне уже становишься… — Она замолчала.

— Омерзителен, — подсказал я.

— Я не хочу употреблять таких слов, но…

Я вздохнул:

— Что-то мне это напоминает. У нас уже был такой разговор. Дежавю.

— Что? — не поняла Вера.

— Дежавю. Французское словечко.

— Пижон, — неодобрительно бросила Вера. — Вроде уже не мальчик, а ведешь себя как какой-то распущенный стиляга.

— Вера! — рассмеялся я. — Не устаю удивляться, насколько ты живешь вчерашним днем. Никаких стиляг давно уже и в помине нет…

— Просто слово вышло из употребления, — отмахнулась Вера. — Но тип этот никуда не делся.

— И этот тип — я?

— Не в этом дело. Ладно бы ты просто… преклонялся перед Западом. У нас полно таких. Каждый второй. — Тут я удивленно вскинул брови. — В нашей среде, разумеется, — сразу поправилась Вера. — В киношной.

— Вера, — серьезно спросил я, — ты сталинистка?

Она снова — и еще громче! — хлопнула ладонью по столу:

— Если ты намерен меня оскорблять, я уйду! И вообще не буду с тобой разговаривать.