Евгений Носов – Том 1. На рыбачьей тропе ; Снега над Россией ; Смотри и радуйся… ; В ожидании праздника ; Гармония стиля (страница 93)

1969

Гармония стиля

— Евгений Иванович, в издательстве «Советская Россия» у вас вышла новая книга «За долами, за лесами». Как она рождалась?

— Книга сеялась, сеялась и вывеялась… Она сложилась из рассказов, тщательно отобранных. Рассказ удачным получается тогда, когда писатель как можно меньше выдумывает Рассказ — это что увидено, пережито. С одного погляда он не получится.

— Что вы скажете о рассказе как жанре литературы?

— В рассказе, как в любом жанре искусства, неизбежна специализация. Ни один художник не может написать рассказ обо всем: вчера — о рабочих, сегодня — фантастическое, завтра — о колониальной политике. Он, конечно, может это сделать, но успех придет только тогда, когда напишет о том, что хорошо знает.

Специализация неизбежна. Она имеет свой резон — дает возможность литературе выиграть во времени, в решении тем: что мне ехать в деревню, если я там живу; или зачем мне ехать в Магнитогорск, если я там не живу. Специализация ускоряет процесс познания жизни. Знание темы — очень важно: если знаешь и любишь народ, нужно знать и «болезни» его.

У меня четыре книги не были специализированы, я их считаю расплывчатыми, неконкретными. И они никого не трогали. Стоило написать только два рассказа, социально звучащих, — и все журналы откликнулись. Это говорит о том, что когда пишешь вообще, никого не задевает. По-моему, такое было и с другими писателями. Жизнь заставляет отбрасывать побочные темы, брать главные, которые составляют основу творчества.

— Что приводит вас к мысли написать рассказ, как вы всматриваетесь в жизнь?

— Вещь непременно должна быть продуманной.

Рассказ может быть написан сразу, по непосредственным впечатлениям, и написан по старым впечатлениям, отложившимся в складках памяти. Правил о том, как рождается рассказ, не существует. Как-то написал я рядовой рассказ — «На рассвете» — традиционный по замыслу: как предполагает начать свою работу человек, выбранный председателем. В разговоре председателя и матери речь идет о несоответствии жизни в городе и в деревне. Если в городе ботинки стоят два рубля двадцать копеек, то в деревне — три рубля.

Сейчас правительство уравняло цену, а раньше было так, хотя непонятно почему.

Мать рассказывает, как одна женщина выложила две пачки сотенными за одну шубу. Для нее это удивительно: на такую сумму она могла бы купить корову или дом… То, как была куплена шуба, — тема нового рассказа. Зарождение новой темы — как ветка, на которой три почки: одна засохла, другая, а из третьей развились листочки…

В рассказе »На рассвете» большое место отведено разговорам, это опасно: можно впасть в болтовню. Так случилось с моей повестью «Затмение луны». Первая часть, я считаю, получилась — в ней мало болтовни: вторая часть — слабее. Мы почему-то считаем, что искусство должно поучать слушателя, читателя. Это исходит из нашего желания получить поскорее результат от воспитания. Но мы забываем, что назидание надоедает. «Шуба» — рассказ, как мне думается, удачный именно потому, что в нем нет назидания.

— Как, на ваш взгляд, формируется внутренний мир писателя?

— Опыт писателя, его внутренний мир формируется из частного опыта. Важно, как он провел детство. Детство занимает непременное и важное место и в творчестве. Это — первооснова формирования мировоззрения. Дальше — от обстоятельств: куда повлечет тебя жизнь.

У меня все это происходило довольно своеобразно. По природе я — романтик. У меня были игры, которые сам придумывал. Было увлечение кораблями. Были Майн Рид, Жюль Верн. Была потребность души в высоких сферах, хотя детство было голодное и полураздетое. Я научился рисовать стихийно. Это тоже была попытка удержать в своих руках человека, воспроизвести его. Но это не сделало меня художником-романтиком. Когда я работал в областной газете, стал писать. Сейчас могу сказать, что это были вещи легкомысленные, незрелые, несамостоятельные, робкие.

— Вы так же, как и Виктор Астафьев, были на войне. Почему для вас эта тема не стала главной, как у Астафьева?

— Видите ли, я не чувствовал себя достаточно зрелым для того, чтобы взяться за тему войны. О войне хочу написать по-своему, никого и ничего не повторяя. В замысле — повесть о солдате, о том, как в период отступления он шел деревнями и нашел ребенка, которого взял с собой… Это своеобразное понимание темы, когда и выстрелов нет, а война: состояние бойца, гуманные качества характера, через это показать силы народные… Наиболее свободно я себя чувствую на «деревенской» теме. Мое романтическое воспитание каждодневно сталкивалось с суровыми картинами быта. Родственники по материнской линии у меня и сейчас живут в деревне; все они прожили трудовую жизнь, когда я приезжал, видел, как нелегко им все досталось. Кроме того, поскольку я был газетчиком, много ездил. В общем, могу сказать: о деревне знаю все — что воткнуто в застрехе, где сверчок живет, чем топят, что едят… Так что личный деревенский опыт в сочетании с конкретным опытом жизни — может питать еще долго.

— Вы много ездили, много видели. Что вас больше всего поразило, запомнилось?

— Поражает не то, что хочется, чтоб человека поразило. Меня поразила старушка, продающая цветы, которую я видел десять лет назад. И до сих пор на том же месте она продает цветы.

Я видел Кижи. Они меня не поразили, хотя, конечно, могу сделать вид, что удивлен.

— Как вы стали литератором?

— В литературу потянуло потому, что это оказалось моим подлинным призванием. Хотя, конечно, бывает: даже если ты и хочешь стать писателем, это не всегда близко к исполнению. А бывает, что ты и не думаешь, а становишься им.

— Всегда ли вы получаете удовлетворение от своего труда? Можно ли сказать: ваш труд — ваша радость?

— Очень часто мне кажется, что рассказ не получился, и вместе с тем у меня не было ни одного забракованного рассказа. В основном я всегда сам чувствую, что у меня так, а что не так. Могу сказать о своей вещи, как о чужой. Я работаю так: двадцать листов в корзину, один — в дело. Пишу строка к строке — если она корявая, не могу писать дальше. Получается сразу как бы начистую. Если я страницу перевернул, к ней уже не возвращаюсь. Очень много читаю себе вслух написанное, чтобы не обрывался музыкальный настрой, определенная интонация. В каждом рассказе должен быть фон музыкальный, первые два абзаца настроены на определенную волну. В рассказе «За долами, за лесами» первые фразы — настроечные. Если эти фразы уловлены, рассказ будет прочитан. Это та самая стилистическая магия, когда мысль внутренняя, глубоко спрятана: та гармония стиля, которая критиками почти не оценивается. Отсюда и моя производительность: самое большое, о чем я могу мечтать, — три рассказа в год: и каждый рассказ как бы от другой матери. В общем, написать рассказ — все равно что родить ребенка. Зато уж потом, когда работа сделана, — тебе легко и все тебе друзья.

1968

Выступление на IV съезде писателей РСФСР

Меня причисляют к писателям-«деревенщикам». Хотя я и не разделяю такой искусственной градации, тем не менее действительно черпаю свое вдохновение в «поэзии российских деревень».

Еще в начале шестидесятых годов в рассказе «За долами, за лесами» свою курскую землю, в отличие от рубленого, деревянного Севера, я называл соломенно-плетневой Русью. Поезжайте по Курщине теперь! За десять с небольшим лет тысячи сел перестроились заново. Нынешнее село, не говоря уже о самих колхозах и совхозах, стало ненасытным потребителем гвоздей, стекла, цемента и особенно красок. И меня по-хорошему волнует эта разбуженная потребность нашей деревни в цвете, звонких красках, в радости бытия. В решениях мартовского (1965) Пленума ЦК КПСС, помнится, ничего не говорилось специально о красках, тогда решались самые насущные проблемы села, а смотрите, какие непредвиденные ответвления и побеги дала жизнь, как повернуло ее к эстетике, когда намечены верные решения в самом главном!

Всего о нынешней деревне не рассказать в коротком выступлении. Об этом нужны не разговоры, а книги. Книги нужны не только для того, чтобы отобразить эти перемены, но и затем, чтобы поразмыслить над новыми проблемами, которых нисколько не убавилось.

Так вот — о книгах. Несмотря на остроту и важность многих и многих проблем, книг о современной деревне, на мой взгляд, маловато. Нет у нас теперешних, сегодняшних «Районных будней», «Липягов», «Капли росы», коими зачитывались мы еще совсем недавно.

Настоящий художник не может позволить себе пописывать просто так, ради одного удовольствия, тем паче без всякой связи с жизнью, пренебрегая ее течением. Он живет и борется в литературе не ради самой литературы, а — через ее посредство — ради утверждения жизни и справедливости.

Русская литература — думающая, выстраданная, она заставляла думать и свой народ, являясь его нравственным и эстетическим зеркалом. Никакой другой литературе в мире так не верил никакой народ, как верил своей литературе народ русский. Так уж исторически сложились роль и значение художественного слова в народных чаяниях и надеждах! ‹…›

Советская литература полностью переняла эту высокую миссию от своей классической предшественницы. Взятая на вооружение Коммунистической партией как средство воспитания народа, она с неослабным вниманием вглядывается в жизнь, познавая простого человека труда, его нравственные и духовные глубины. ‹…› Гражданская заинтересованность нашей литературы в делах страны такова, что, честное слово, по многим лучшим ее проблемным произведениям можно смело принимать государственные решения.