Евгений Носов – Том 1. На рыбачьей тропе ; Снега над Россией ; Смотри и радуйся… ; В ожидании праздника ; Гармония стиля (страница 95)
Не так давно среди писателей-«деревенщиков» были предприняты новые выпрямительные работы. Я имею в виду минувшую дискуссию о путях развития «деревенской прозы».
Эта, с позволения сказать, дискуссия началась примерно так, как зачинаются ночные уличные потасовки. Сначала выпускают юнца, и тот, перегородив дорогу ничего не подозревавшему почтенному отцу семейства, нахально требует: «Дай закурить!» И если прохожий мешкает, юнец наотмашь бьет его по физиономии.
Именно с таким умышленным зачином и был выпущен на перекресток, по первому впечатлению, не вполне совершеннолетний зачинщик. Для нанесения превентивного удара он имел при себе нижеследующее (цитирую):
Первое. «Как ни странно, наша „деревенская проза“, почитающая себя народной, демократической и стихийной, проявляет одновременно некий снобизм, аристократизм, пренебрежение к „черной“ стороне жизни, не связанной с хрестоматией».
Второе. «Почему не помнят ревнители „элитарно-деревенской“ школы, что путь искусства, скажем, толстовского, проходил через политику и экономику тоже?»
Вот такие две пощечины!
И лишь потом до вас вдруг доходит, что тут, в этих цитатах, что ни слово, то вызывающая ложь, что ни поворот мысли, то оскорбительное извращение.
Во-первых, это что же за этакое чучело — народная стихийно-демократическая проза? Ничего себе ярлык! Так и чудится за этими словесами патлатая, расхристанная фигура батьки Махно {31}.
И я даже мысленно не могу представить в рядах этой расхристанно-стихийной литературы таких последовательных борцов за общенародное и общегосударственное дело, какими являлись и являются писатели Валентин Овечкин, Гавриил Троепольский, Леонид Иванов, Сергей Крутилин, Федор Абрамов, Сергей Викулов, Михаил Алексеев, Анатолий Калинин, Виталий Закруткин, Сергей Залыгин, Петр Проскурин, Василий Шукшин [и] многие, многие другие почтенные писатели-«деревенщики».
Вот она, подлинная полевая гвардия! Других школ я не знаю. Выходит, что это они проявляли снобизм, аристократизм, пренебрежение к «черной» стороне жизни? И вообще — что подразумевается под этой «черной» стороной? Уж чернее борозды, чернее и потливее этой крестьянской работы быть ничего не может. И вышеупомянутые писатели тем и завоевали всеобщее признание, что постоянно и непременно окунались в самую гущу, в самую «черноту» повседневной жизни и труда своего народа.
Это они-то оказались ревнителями «элитарно-деревенской» школы? Это они, что ли, создали и создают летопись преобразования советской деревни, одновременно прячась от политики и экономики?
И разве можно всерьез воспринимать нижеследующее: «Русская литература всегда была равнодушной к тому пласту жизни, где зарождалась политическая, государственная идея, а писала „маленького человека“ — станционного смотрителя».
Позвольте, кто мог сказать столь вопиющую неправду? В том-то и дело, что особенностью русской литературы, поставившей ее в ряды крупнейших литератур мира, как раз и является то, что она с самых своих начал не была развлекательной словесностью. От «Слова о полку Игореве» до «Войны и мира» русская литература пронесла через века священный образ Родины и думы о ее судьбе.
Что же касается советской литературы, в том числе и деревенской, то можно с гордостью сказать, что мы сегодня оставляем потомкам такое художественное наследие, по которому, как по самым достоверным источникам, можно изучать и нашу историю, и нашу политику, и экономику, и духовную культуру.
Я не знаю, в каких застольях услышаны подобные сентенции, но могу с полной гарантией сказать, что приведенные цитаты никакого отношения к «деревенской прозе» не имеют, а следовательно, и не имеют права быть вынесенными на общественную дискуссию. Равно как и то утверждение, будто «наша литература не торопится заметить Нечерноземье» и вроде бы «она даже недовольна самим термином „Нечерноземье“, полагая, что весь набор политико-экономических преобразований слишком мелок, сиюминутен, „нелитературен“, недостоин „фиксирования“».
Тут уж воистину «це наскризь шкидлива и ворожа пысанина».
Посрамив таким образом «деревенскую школу», погрязшую, как утверждается, в лености и «желании духовного комфорта, легкого хлеба и приятного вернисажа» устроитель потасовки сжалился наконец и решил трудоустроить некоторых представителей «деревенской снобической школы». И даже сообщил адресок. Где-то в Рязани (цитирую): «…оператор на диспетчерском пульте, нажатием клавиш дающий и отнимающий воду у целого сельскохозяйственного района, — вот объект для нравственного исследования». И далее сказано: «Неужели словотворческий дар Белова… отступит перед этой задачей? Неужели эпическая прозорливость Распутина и Астафьева сомкнет веки перед этим „технократом-крестьянином“?»
Вот так вот… Дескать, вставай, Распутин, поднимайся, Астафьев, неча пребывать в духовном комфорте и есть легкий дармовой хлеб… Что вы там сейчас сочиняете? Это все ваше подождет, это не главное. А главное — ступайте под Спас-Клепики и опишите оператора кнопочного полива.
Как видите, тут все наивно и инфантильно. Если в конечном счете не грустно. И хочется в ответ сказать: не балуй, парень, словесными кнопками…
Рановато нам разговаривать со своим народом на железном, легированном языке, к чему так страстно призывает зачинатель дискуссии. Рано! Не поймет нас простой рабочий люд. Да и никогда не поймет нечеловеческого лязгающего языка. Все это от лукавого.
Так же как от лукавого и все попытки некоторых слабонервных критиков спрямить течение художественного процесса, упростить его, зарегулировать трубами, каналами, акведуками и кнопками.
По поводу такого спрямления позвольте в заключение прочитать стихи известного нашего поэта, только что напечатанные в «Комсомольской правде»:
Партия избрала нас, писателей, себе в помощники по духовному воспитанию народа. Планы партии вдохновляющи, задуманное ею грандиозно. Вот почему мы должны быть выше всяких школ и школок, выше надуманных и мелочных противостояний. Вот почему мы обязаны объединить свои силы для воплощения в жизнь общенародных чаяний.
Проблемы «провинциального» писателя
На нашей курской земле существует какая-то тайна: не заводится у нас литературная грибница. Писательская организация есть, в ней тринадцать человек, средний возраст — пятьдесят семь лет. Давно создано и литературное объединение. Правда, литературное объединение сначала было не «чисто курским», входили в него Брянск, Тула, Орел. Но центр был у нас, сюда приезжали на собрания, потому что тут было мощное, еще довоенное ядро. Позже начался процесс отпочкования, мы все стали самостоятельными.
Курскую область в стране знают. Она производит железную руду, сахар, электроэнергию, но главная статья нашего экспорта, как ни странно, — рабочая сила. Мы до сих пор даем объявления по переселению, несмотря на то, что сами испытываем дефицит в рабочих руках и приглашаем на КМА молодежь {32} из других союзных республик. Однако в Карелии, Калининграде, на Дальнем Востоке, на Камчатке — курянин на курянине. И молодые писатели не исключение. Они начинают с азов, с кружков, мы их поддерживаем, а как только становятся на ноги, возникают проблемы с квартирами, трудоустройством, публикациями. Мы упираемся в простые житейские вещи и помощи у власти предержащей часто не находим. Недавно был случай: приняли человека в Союз писателей, встал вопрос, чтобы он переехал из района в областной центр. Идем к начальству просить квартиру, получаем отказ. Что ж, молодой писатель уехал из области, нашел себе другое место жительства. Много рассеялось наших: Убогий, Трошин, Евсеенко — это только за последние годы. Иван Евсеенко у нас учился в педагогическом институте, писал стихи, пробовал писать прозу. Как-то пришел с рассказом «Сено». Звонкий рассказ получился, просторный. С ним он поехал в Москву. Залыгин сразу взял его в Литературный институт. После Литинститута Евсеенко вернулся в Курск, у него семья здесь, но не встретил понимания… Помыкался, помыкался и уехал. Теперь заведует отделом в журнале «Подъем», печатается, его имя на слуху.
Такое отношение у нас не только к молодым писателям. С Овечкиным и то проблема. Очень долго ходили по разным инстанциям, чтобы назвать улицу его именем. Но нам не то чтобы отказывали, но упорно отмалчивались. Напишем бумагу, изложим соображения — а бумагу под сукно. И с Овечкинскими чтениями тоже шло со скрипом, опасались, вдруг они выльются неизвестно во что.
Нельзя вокруг памяти Валентина Владимировича Овечкина взяться за руки и танцевать какие-то лялюшки. Не тот это человек. И мы не вправе его забывать: принципиальные вопросы, которые он поднимал в своих произведениях, к сожалению, временем еще не сняты. И не секрет, что некоторым ох как не хочется до сих пор вспоминать об Овечкине.
У нас в здании писательской организации стоит бюст Овечкина. А ведь место ему на улице, чтобы люди видели, могли поклониться. Он всей своей судьбой заслужил это. Бюст к установке готов. Мы нашли его в художественном фонде, в хламе, стоял никому не нужный. Почему его не выставил художник в свое время? Нельзя было, это Овечкин, он стрелялся. Би-би-си передавала, что он стрелялся. Мы с Голубевым раскопали этот бюст, притащили сюда, и, как беглый в посольстве, скрывается он у нас. Значит, кое-кому до сих пор спокойнее не привлекать внимания к имени писателя-коммуниста Валентина Овечкина, не тревожить его взрывоопасных для бюрократов идей.