Евгений Носов – Том 1. На рыбачьей тропе ; Снега над Россией ; Смотри и радуйся… ; В ожидании праздника ; Гармония стиля (страница 62)
А его уж нетерпеливо тормошат за плечо дескать, хватит, хватит, оставь другим.
Все пьют — не напьются, хвалят — не нахвалятся. Пьют — и хвалят искренне. Толстяк даже начнет в связи с этим поносить городскую жизнь. Мол, что в ней хорошего — воды и то не напьешься. Такой микстуры намешают! То ли дело в деревне! И вспомнит, как когда-то, когда еще рос, деревенским парнишкой бегал по этим вот лесным опушкам, ел землянику, запивал водой студеной. Красота!
Но положи в городском парке ту же самую лесную колодину и пусти из-под нее струйку родниковой воды, и толстяк, взглянув, устыдится своей вчерашней слабости и, не узнавая и не посылая торжественных од земле, по которой бегал босоногим мальчишкой, чинно и важно пойдет разыскивать газировку.
Вот и пьют эту воду фонтанов — обыкновенную чистую воду земли, пришедшую в душный город из благословенных полей и лесов, — самые непосредственные натуры, без портфелей и зонтиков, без послужных списков и дешевых надуманных правил приличия, — воробьи и мальчишки! Они просто радуются жизни, а не придумывают эти радости.
Я гляжу на часы, пора, но уходить медлю. Еще чувствую в себе засевший «сучок».
По дорожке идет парень с какой-то запчастью через плечо. Лицо дубленое, волосы свалялись. Кепка на самой макушке. Под пыльными сапогами тяжело хрустит мокрый песок. Останавливается передо мной, спрашивает:
— Не знаете, где тут у вас ГУТАП? Порвало шестеренку, комбайн стоит в самую погоду, а у нас в эртээсе таких больше нету.
Я объясняю дорогу.
Парень торопливо благодарит, собирается бежать, но, увидев брызжущие струи фонтана, останавливается — одна нога здесь, другая — там.
— Напиться, что ли?
Решительно кладет запчасть на бетонный обод фонтана и жадно припадает к воде. Большой острый кадык размеренно ходит на загорелом горле. Напившись, парень подставляет под упругую, будто стальной прут, струю лицо, и вода с яростью хлещет. Парень крутит головой, как перед пульверизатором одеколон-автомата, довольно фыркает, вытирается подкладкой кепки и, освеженный и виновато-радостный, кивнув мне, бежит по своему неотложному делу.
— Наверно, с похмелья, — качает головой какая-то важная дама в черных перчатках на оголенных по локоть руках.
Я поднимаюсь и выхожу на улицу, она подхватывает и несет. Но теперь несет легко и свободно, потому что меня больше не обременяет «сучок».
Скворешня
По правде сказать, та скворешня уже доброго слова не стоила: за зиму покоробило дощечки, кровелька треснула и засквозила разверстой щелью. А скворцы-хозяева уже где-то на подлете. Поди, минули Обоянь и с часу на час будут дома. По-хорошему, надо бы заменить скворешню, порадовать птах новой светелкой. Но где ее взять? Как хорошо, если бы птичьи домики весной в магазинах продавали! Пусть ребята из какого-нибудь столярного ПТУ наделают. Или школьники занялись бы этим на уроках труда, а заодно научились бы столярному делу. В День птиц народ повалил бы в магазин, и каждый купил бы по скворечнику. Но нет, пока не продается такой товар. А самому сделать не из чего: в современной квартире со всеми удобствами — ни лишней доски, ни фанерки. Валяется на балконе посылочный ящик, да и тот из деревоплиты. Ну, а деревоплита, ясное дело, под дождем враз размокнет.
И пошел я на стройку посмотреть чего-нибудь брошенного, ненужного.
А на строительной площадке своя весна: поплыла раскисшая глина, колесные колеи и рытвины налились кисельной жижей, и только островами среди хляби высятся кучки песка да кирпичные штабели. Хорошо, что я пошел в резиновых сапогах.
День был воскресный, никакого народу на стройке не было, лазил я лазил по пустому двору — ничего не нашел подходящего. Правда, возле бригадного вагончика желтел ворох свежих досок, но ведь они предназначены для дела, а не для моей безделицы.
Наконец в дорожной колее нашел надломанную посредине двухметровую плаху. Должно быть, кто-то подкладывал ее под автомобильные колеса. Вытащил я доску из грязи и только было принялся отмывать ее в натаявшей снежнице под забором, как, слышу, окликает меня кто-то:
— Эй, чего надо?
Я обернулся. Из вагончика высунулась рыжая, клокастая шапка, под которой трудно было разобрать лицо.
— Не положено посторонним.
Сидя на корточках, я продолжал мыть доску, и тогда сторож, опираясь на рубчатый арматурный прут, зачавкал сапогами в мою сторону.
— Шляются тут… — распалял он сам себя. — Вот как огрею костылем…
— Да вот… — привставая, показал я на доску. — В колее подобрал. Сломанная…
— Подобрал… — грозно воззрился сторож из-под лохматой шапки, делавшей его похожим на бездомного эрдельтерьера. — Сказано, не положено.
— Скворечник хотел сделать, — оправдывался я смущенно и, желая тронуть душу, умягчить «терьера», добавил для убедительности: — Внук просил. Пристал: сделай да сделай скворешню…
— Ничего не знаю! — непреклонно оборвал «терьер». — Одному на скворешню надо, другому на гараж потребуется.
— Так ведь доска брошена. И сломана, видишь, пополам. На одной жилке держится. В грязи валялась.
— Мало ли чего… в грязи, — сторож наступил сапогом на конец доски. — А хоть и в грязи — все одно не трогай.
Ситуация была унизительная. Все дело в том, что он прав, а я нет. Я сконфуженно обтер мокрые руки о штаны и от безвыходности поискал в кармане сигареты. Курева, как назло, не оказалось, в пальцы попался какой-то комок, и я машинально извлек его на свет. Это был смятый бумажный рубль.
— Может, пригодится? — неуверенно протянул я находку.
«Терьер» помедлил, как бы издали принюхиваясь к рублю, и вдруг, как-то мигом сглотнув предложенное, «замахал хвостом»:
— Да к постой. Зачем тебе эта… Погоди, мы щас получше найдем. На скворешню надо сухую. — Он проворно сбегал к вагончику и вытащил из вороха кусок свежей доски. — На вот, строгай. Ее и трогать не надо, она и так чистая.
— Да нет, спасибо, — отказался я, поднимая с земли прежнюю доску. — Я уж как-то эту облюбовал.
— Чудак! — «Терьер» тряхнул нависшей над глазами шерстью. — Я ж тебе новую даю. А мокрую рубанок не возьмет, заластится.
— Ничего, сначала высушу. — Мне и в самом деле почему-то больше была по душе вот эта вызволенная из грязи доска-калека, и я отшвырнул доску к вагончику, но та, не долетев до штабеля, хлестко шмякнулась в самое месиво.
— Слушай, — снова оживился, «завилял хвостом» сторож и, приблизясь, приглушил голос: — Может, тебе цемент нужен? Тогда приходи, как стемнеет. Трояк за ведро.
— Да нет, не надо.
Я пошел к выходу, а он, семеняще чавкая сзади, предлагал вдогонку:
— Если деньги вперед, дак по рублю ведро отдам, а? Ты где живешь? Я вечером сам принесу.
Я вышел за ворота и помыл сапоги в шумном весеннем ручье.
Кувшинка
Бывают такие вечера в начале лета. Река беззвучно струится у сонных осок. В ней отражена вся ясность и глубина вечернего неба. Не надо поднимать голову, чтобы разглядеть парочку пролетающих чирков.
Из-за берега мне не видно села. Но я слышу, как с наступлением вечера оно оживает, наполняется разноголосыми звуками. Слышно, как с полей съезжаются на колхозный двор грузовики, как скрипит колодец, как долго, глухо и деревянно стучит мост, когда по нему проходит стадо.
Вдруг где-то далеко в заречье несмело, как сверчок, подает голос гармошка. И тотчас ее неразборчивые звуки перебивает песня.
Поют задорно, с той бесшабашной удалью, как только умеют петь в лугах сельские девчата. Идут себе, обнявшись, во всю ширь полевой дороги, на глаза надвинуты косынки, босые ноги шлепают по теплой пыли. И некого им смущаться, и не к чему сдерживать песню, если уж она попросилась из души.
А песня все ближе, ближе, вот уж где-то среди покосов, и я поднимаюсь от реки на крутояр, чтобы осмотреться.
Но в лугах никого не видать. Дорога пуста. Тучные перевалы трав, чуть тронутые золотом заката, гряда за грядой уходят к самому горизонту, к синей лесной полоске. И странно и смутно слышать среди бесконечных трав живой трепетный голос и не видеть человека:
Я выделяю этот голос среди других — высокий и чистый, с каким-то неподдельным откровением, и слышатся в этом голосе и грусть и вызов.
Только теперь я замечаю лодку. Она показывается на плесе из-за глинистого мыса. Плес закатно светел, и плывет по нему не одна, а две лодки, приставленные друг к другу днищами.
В лодке с десяток парней и девчат, она чуть не зачерпывает бортами, но идет против течения ходко, оставляя за кормою длинные лучистые усы.
Все сидят на лавочках. И только парень стоя управляет веслом. Он в белой майке, по-цыгански смугл, лицо чуть скуластое. С выражением снисходительного безразличия и к песне, и к ее смыслу, и к этой необыкновенной ласковости вечера. Он гребет, перебрасывая весло в такт песне, отчего лодка тоже покачивается в такт. Всем своим видом парень показывает, что гнать лодку он может вот так же легко и плавно сколько угодно и что ему это ничего не стоит. Я не знаю, кто он и что, но гребет он красиво, он и сам, видно, знает о том, и делает это неспроста, не ради собственного удовольствия…