Евгений Никитин – За темнотой моих век (страница 18)

— Значит, вам всем грозила смертельная опасность.. — Врач преспокойно потирал свой подбородок двумя пальцами, но его задумчивый вид никак не давал мне повода считать, что он в полной мере осознавал всю угрозу той ситуации, в которой мы очутились тогда. — Я действительно слышал такую фамилию, как Богов, а вскоре по новостям видел и лицо второго человека, Алекса Лукаша… Такой приятный на вид молодой человек, даже не верится, что он мог покалечить федерального оперативника..

— Вы не понимаете, — я перебил его рассуждения и сгруппировался в кресле с более чем серьёзным видом. — Эти люди не терпят ошибок, они не ведут бесед, они не дают шанса на переговоры, от них не спрятаться и не откупиться. Принцип этих людей заключен лишь в одном правиле: тот, кто сильнее, тот и ест… Того, кто проиграл… Того, кто позарился на их успех, на их семью, на их мнение..

Мы около часа потратили на разные предложения друг другу тогда, в кабинете администрации, той ночью, что была пиком жаркого лета. Мы втроем оживленно метали предположения о развитии событий, отвергая видение ситуации, подвергая критике друг друга из-за бреши в идеях каждого. Зерна здоровых мыслей были почти во всем, но нам не хватало чего-то, какой-то уверенности в том, что это сработает..

— Отдать груз, накинуть сверху хорошую сумму и разбежаться с ними это самое целесообразное, что мы можем сделать! — Серый с грохотом опустил свой кулак на поверхность стола.

— С чего ты взял, умник, что они нас отпустят?! — Кот громко хлопнул ладонью о тот же стол в ответ.

— Потому что с нашей стороны это будет правильно! — Кричал во все горло Серый, покраснев в лице, как обезумевший бык.

— Да им плевать, правильно или нет! — Макс прошелся от стены к стене и, вывернув шею в четверть оборота, злобно уставился на Серого. — Не простят они нам ничего, хоть миллиард перед ними поставь… У них принцип есть: ничего не оставлять безнаказанным, понимаешь?!

— Но просить помощи у Клима тоже самоубийство, тогда все старшие будут в курсе, что это мы ограбили армянина! — Серый снова кричал в ответ, тараща красные, как его лицо, глаза на Макса. — Долбанные двигатели — это черная метка для нас, теперь что со стороны законников нас могут прихлопнуть, что равно и со стороны британцев будет то же самое..

— Мы в петле, а по бокам уже встали двое палачей, остается лишь дождаться, кто.. — Макс сел рядом со мной на диване, тогда я уже докуривал сигарету примерно десятую и жалел, что из-за таблеток не могу выпить несколько стаканов виски за раз, чтобы хоть как-то убрать эту рябь в голове. — Ник… Я не знаю, что делать..

— Время ещё есть, — никогда до этого неизведанным мне тоном я проговорил эти слова. — Нурик ушел искать грабителей на противоположную от нас сторону, и пока его мозг употребляет в него заложенную мысль, у нас есть шанс что-то придумать.. — Я потушил еще один окурок и увеличил локацию пепельницы на полу. — Серый, я знаю, у вас есть родственники в Твери. Отправь Олю в безопасное место сегодня утром под предлогом, что кто-то из семьи тяжело болен и нужна помощь… Предупреди родных, пусть войдут в положение и удерживают ее там сколько можно дольше..

— Хорошая мысль, — впервые за этот час красная краска с лица Серого начала удаляться, а в голосе появилась некая уверенность, заменившая, за спрятанной паникой, громкую ярость. — Провожать будешь?

— Нет, — сходу утвердил я свое решение. — Скажи ей, что я срочно уехал по делу, и его никак нельзя было отложить. Пообещай сестре, что я обязательно позвоню и следом приеду… А в подтверждение я напишу сообщение ближе к утру, чтобы она не брыкалась… Посади ее в такси, оплата только наличными..

— Сделаю, друг.. — Уставшее от эмоций тело Серого уселось в кресло и он закрыл глаза, прикрыв их ладонью.

— Нужно оповестить всех наших, чтобы отправляли семьи из города, — Кот повернулся ко мне лицом, ожидая от меня одобрения, но в его голове всплыл разумный вопрос. — Как считаешь, сколько им понадобится времени, чтобы понять, кто их ограбил? Неделя, две?

— Уже знают, — я словно убил в нем жизнь, так потускнели его глаза от отчаяния, а я все продолжал высказывать свои мысли роботизированным голосом, безжизненным и монотонным. — Прошло две недели с тех пор, как все случилось, они уже наверняка отправили бойцов на границу, чтобы узнать все заковыристые факты у нашего полковника, а методы допроса у этих людей такие, что даже Егорыч вполне все им выложил, и благодаря выбитой информации, совершенно не хитрыми соображениями можно прийти к выводу, что это непосредственно мы..

— Почему мы тогда ещё дышим? — Горло Серого пересохло от моих изложенных дум, и он с хрипотцой вопросил.. — Где же они?

Никто не знал ответа, может, тем и было для нас испытание — не утихающие мучения от томящегося ожидания жестокого наказания. Нет, нет и еще раз нет… Так как мы прожили еще полтора месяца лета без каких-либо происшествий, касающихся этого дела. Все было так преспокойно, что даже в голову иногда заползали вселяющие надежду мысли о том, что все вконец забылось, что нам повезло, что хищник ушел и больше не кидает на нас свой прожорливый взор. Некоторые из нас по окончании августа начали возвращать семьи в город и, пресловуто веря в некую удачу, начали выползать из своих нор, вновь совершая набеги на соседние районы, проворачивая дела ближе к центру Москвы, где цены, естественно, били о потолок по сравнению с нашими..

— А что же вы? — Доктор миловидно поднял сложенные ладони ко мне, совсем не мужественно делая вопросительный жест. — Вы забрали Олю обратно?

— Нет, — я мотнул головой и отвел от него измученные, таким видом латентного собеседника, глаза. — Да, я, конечно, звонил ей пару раз, и мы часто переписывались, но не более. И брат ее, понимая всю опасность, держал сестру у родственников до последнего, даже когда той нужно было возвращаться в Москву к учёбе..

Как и я, Серый пытался оградить Олю больше от меня самого, чем от уже, как всем нам казалось, не назревающей угрозы. Наши цели были взаимно однополярны, и поэтому я всеми способами, возможными на расстоянии, внушал ей, что там, где она есть, рядом с якобы смертельно больным родственником, сейчас быть важнее..

— Объясните, как вы смогли совладать с собой и укротить разбушевавшийся ураган чувств внутри? — Доктор так широко раскрыл глаза, что меня удивила его способность, ведь не каждый же человек сможет так бодро реагировать на рассказ незнакомца посреди ночи. — Вы ломали себя, отвергая взаимные чувства, как же это с одной стороны самоотверженно, а с другой — безумно немыслимо..

— Поймите, док, она светлая, открытая, искренняя девушка, получающая образование в университете, а кто я? Кто я такой, чтобы портить жизнь этому редкому для нашего времени чуду… Кто? — Мои глаза смотрели на него так, будто он мог видеть меня насквозь, созерцая все состояние моей тёмной души. — Грязью обросший, мошенник, контрабандист, вымогатель, я всю свою жизнь пытался постичь недосягаемую сущность счастья, пытаясь построить семью, а после неудачи, пытаясь преуспеть в делах, раз за разом переступая себя, того себя, кого с виду можно назвать человеком… Я прожег эти лучшие годы и многое видел, осознав в конце концов, что не создан я для обычной жизни, для семьи, для возлюбленной, нет… Не мог позволить я себе быть с ней, я бы не посмел затянуть ее с собой во мрак, в ту бездну, в которой очутился… Поэтому я оставил все мысли об иллюзии счастья другим, тем, в ком ещё жили надежда и мнимая вера в добро.

— Вы отрицаете саму суть существования человека, ведь мы созданы, чтобы творить, порочно или совсем нет, но все же любить и быть любимыми. Мы созданы для чувств и их выражения, разве нет? — Взяв недолгую паузу, доктор снова спросил. — Разве даже самые тёмные души не способны созидать взаимную любовь?

— Я не готов скрещивать белое с черным, для меня это противоестественно и мерзко, ведь каждый заслуживает только того, кем сам является.. — Я за справедливость, хотелось мне яростно крикнуть, но гнев, собравшийся на сердце, отступил вглубь, и я сдержался.

— Слишком просто, — врач самонадеянно качнул бровями. — Жизнь людей и их переплетения сотканы гораздо сложнее, вашего слишком поверхностного мнения обо всем.

— Мое мнение касается только моей жизни и всего того, что с ней имеет контакт. — Моя рука закачалась в отрицании. — Точка зрения — это всего лишь мнение одного человека, а мнение одного человека — это пыль, если, конечно, эта пыль не осядет на разумы других десяти миллионов. Тогда это уже не просто пыль, а вечная пыль..

— Кхм-м, — он поперхнулся, прикрывая рот кулаком, и сразу же суетливо схватился за свой блокнот. — Я, пожалуй, запишу это, Ник, для себя..

— На здоровье.. — Я подскочил с кресла, чтобы размять затекшие ноги, и прошелся по помещению, рассматривая стол, заваленный бумагами, папками и всякой ерундой, вроде миниатюрных игрушек.

— У вас снова тревога, Ник? — Врач убрал закрытый блокнот, стараясь дружелюбным голосом не стеснять меня в моем любопытстве. — Продолжайте, прошу вас, я ненароком заметил, что когда вы вещаете о своем прошлом, лицо ваше становится более мягким и спокойным..

— Да? — Слабым безразличием отреагировал я, запнувшись на маленькой машинке, оказавшейся у меня в руке. — Лето… Как я и говорил, пролетело быстро, мы так и не встретили на своем пути проблем.. — Моя рука по привычке дёрнулась, и симпатичное, крохотное авто упало в карман моего пиджака, благодаря маневру, оставшемуся врачом незамеченным. — Для того чтобы отвести от себя все подозрения, мы работали, как и прежде, делая вид, будто нам действительно нужны были деньги..