Круг от солнца, похожего на луну,
пасмурный лист ненаписанного неба
и вся, во мне остающимся голосом,
ты звучала – песня о снеге…
Глянул на фото и словно обжёгся…
Глянул на фото и словно обжёгся:
в профиль светилась, красиво стоя́,
так сохранилась, что не уберёгся
от подступающей памяти я…
В городе, где не родился, не вырос,
дом твой таков, что домашнее нет,
здесь мы смеялись, взлетали, ложились,
делали лицами трепет и свет.
В людях, предметах, открывшихся видах,
в съехавшем небе над родиной крыш
ты улыбаешься, вдох мой и выдох,
ты прикасаешься, ты говоришь…
Ты почему загораешься, тлеешь,
прячешься в грудь мою, словно домой,
ты почему так неловко умеешь
мною болеть о тебе о самой?
Как хорошо, что так сердце свирепо,
что успокоить – поди разберись…
Значит, хоть что-то во мне вроде неба —
синего флага на тёмную высь…
Я слышал, что римлян…
Я слышал, что римлян
сгубила уставшая власть,
и, небом ушиблен,
ты можешь устать или пасть…
До света лучивший
всю ночь, как листок на суку,
торчавший, лечивший
четвёртую в тексте строку,
ни капли не спавший,
ловивший у неба совет,
про всё вспоминавший
о чём-то забывший поэт,
про власть над собою
не знавший, но, как на краю,
мольбой и ходьбою
империю длящий свою.
В кромешном чертоге
патриций одной простыни,
какие там тоги
носили в сенате они…
Какие-то óрды
напором сметал легион,
ты сон гонишь твёрдо,
и всё возвращается он.
Придёт и обманет,
усталостью ляжет верхом,
но текст перестанет
и станет обычным стихом.
И ты перестанешь
быть Римом и станешь рекой,
и, может быть, ранишь
однажды четвёртой строкой.
Органный зал
Я вошёл сюда, половицей скрипнув, —
в зал органный с чуткою тишиной,
чтобы стать убитым вот этой скрипкой,
этим деревом, этой его струной.
Средь усилий гулких и тихих ритмов
не одна лишь скрипка скрепляла нас, 
