Евгений Моисеев – Нашу память не выжечь! (страница 11)
На пленных сразу же набросились конвоиры, не дав им допеть фразу до конца. А гитлеровский офицер, шедший впереди процессии, повернулся, поднял сжатые в кулаки руки и громко, нечеловеческим голосом заорал. И в этот момент стоявшая перед ним женщина с бешеной силой и скоростью, вытянув руки вперед, изо всех сил набросилась на него. То ли от неожиданности, то ли от сильного толчка он упал навзничь, а она, навалившись на него, ухватилась, как нам показалось, за шею или лицо и что-то кричала. Было видно, что эсэсовцы от случившегося растерялись. В эти секунды остальные женщины побежали в сторону леса. Раздалась автоматная очередь. Все они были убиты.
Страх и гордость переполнили наши сердца. Мы были восхищены храбростью, достоинством и мужеством наших отважных женщин, любивших свою Родину. Своим поступком они показали всю ненависть к фашистам и погибли, как настоящие воины Красной армии!
Много в лагере пребывало женщин, которые были угнаны в Германию на принудительные работы. Они работали у так называемых хозяев – бауэров – на заводах, фабриках. За побег или какие-то другие провинности перед бауэрами они попадали в концлагерь Штуттгоф. Мой друг Юрий Цуркан позже рассказал в своей книге «Последний круг ада» о разговоре с одной из девушек:
«– Угнали? – спрашиваю я.
– Всех, – всхлипывает Нина, – всех девчат. Со всего техникума.
– Где ты работала?
– У бауэрши.
– Понятно, – говорю.
Нина вдруг гордо поднимает голову, и в ее золотистых глазах мелькает что-то совсем не женское.
– Нее-т, – тянет она мстительно. – Я дала ей сдачу! Крепко дала! По-нашему. По-русски!»
Позже такие женщины работали в шорных и швейных мастерских, на складах, в прачечной, убирали в комендатуре.
В значительно худших условиях, по сравнению с узниками других стран, находились русские и евреи.
Не во всех блоках были нары. В Старом лагере их заменяла расстеленная прямо на земле солома. Грязь. Полумрак. И та, какую невозможно выразить словами, специфическая тюремная вонь. С течением времени нижние слои соломы, беспрерывно намокавшие от текущих с крыш капель воды, превращались в чрезвычайно зловонный навоз, воняющий испражнениями больных людей, и только высохший за день верхний слой производил впечатление логовища. Однако каждое переворачивание соломы на несколько сантиметров вглубь вызывало неприятное зловоние. Хранимые внутри этого навоза вещи очень быстро портились и проникали таким же зловонием.
В таких условиях трудно говорить о какой-либо гигиене, хотя чистота и порядок в лагере строго соблюдались. Часто это принимало форму преследований, тем более что заключенным не выдавались элементарные средства для соблюдения чистоты: вода для мытья и стирки личного белья и одежды, мыло. Санитарная обработка (уничтожение вшей) воспринималась заключенными как репрессии. Узницы очень страдали и болели. Их так же, как и мужчин, каждое утро, днем и вечером выгоняли на аппель-плац на поверку. Размахивая бичами, ауфзеерки наводили порядки. Чуть что им не понравилось: не так стоит, не так одета, пошатнулась, повернулась не так – свистит хлыст, рассекая кожу до крови.
Каждое воскресенье, после обеда, нас выстраивали метрах в трех-четырех от проволоки. На противоположной стороне стояли женщины. На них было жутко смотреть, на измученных и истощенных телах у многих видны синяки, кровоподтеки, а в глазах – выражение глубокого страдания. Лагерь расширялся, прибывало пополнение. А тех, кто остался в живых, переправляли в другие концлагеря. Еще хуже было положение женщин-евреек. Участь их была страшной.
Многочисленные эшелоны с евреями прибывали из разных восточно-европейских стран. Большими партиями их привозили из Венгрии. В лагере была создана специальная «зондеркоманда», которая состояла из самых закоренелых и жестоких преступников и убийц. Они издевались над несчастными самыми изощренными методами, не щадя ни детей, ни стариков. Нацисты изобрели новый способ уничтожения евреев. Заключенных евреек привозили к крематорию, и врач эсэсовец вводил пустым шприцем воздух в сонную артерию, и когда воздух достигал сердца, оно останавливалось. Тех, кто не умирал сразу, отправляли в печь еще живыми.
Глава 13. Движение Сопротивления в Штуттгофе
«Пять лет, восемь месяцев и восемь дней продолжалась история Штуттгофа. Со 2 сентября 1939 г. по 10 мая 1945 г. две тысячи семьдесят семь дней. Штуттгоф был первым из организованных гитлеровцами концентрационных лагерей на польских землях и последним из ликвидированных. По площади он разросся с 4 до 120 га, по количеству заключенных с двухсот до планируемых в будущем ста тысяч одновременно. Этот лагерь должен был стать концентрационным лагерем массового уничтожения уже не только для Поморья, но и для всей Северной Европы,» – говорится в книге «Исторический информатор. Штуттгоф».
Движение Сопротивления в концлагере Штуттгоф возникло с самого начала существования лагеря. Первые подпольные организации состояли из военнопленных Войска Польского. Их члены тайно собирали информацию о положении на фронтах и распространяли ее среди узников. Но основной целью этих организаций было оказание помощи заключенным и спасение их от смерти. По словам Теодора Мусела, «Движение Сопротивления в концентрационном лагере – это ведь не только политическая деятельность, но и все формы организованной деятельности заключенных, которые имели своей целью спасение жизни своих товарищей по несчастью, их физического и психического здоровья, а также хорошего самочувствия, создавали атмосферу солидарности заключенных».
С притоком очередных транспортов росло число национальностей заключенных, менялась также социальная структура лагеря.
С осени 1942 года начали поступать заключенные из тюрем, гестапо Гданьска, Торуни, Быдгощи, Плоцка, Грудзендза, Эльблонга, Мальборка (из которого в ноябре 1942 года были доставлены в Штуттгоф я и мои друзья ростовчане). С декабря 1942 года – политические заключенные (полицайгефтлинге): немцы и поляки из таких подпольных организаций, как, например, «Гриф Поморский», Армия Крайова (так называемая «бродницкая группа»).
В 1942 году стали прибывать русские заключенные, вначале мирные граждане из оккупированных немцами территорий Украины и Белоруссии, а затем и политзаключенные. Среди них была очень большая группа военнопленных, доставленных в Штуттгоф за участие в Сопротивлении, за антифашистскую пропаганду в лагерях для военнопленных.
«Исторический информатор» сообщает: «В 1942 году в Штуттгоф начали прибывать восточные рабочие с подземных пороховых заводов в Бромберге. Среди них были сержанты и политработники Красной армии, о чем немецкие власти не знали. Эти люди создали небольшую, но хорошо организованную подпольную группу, которая занималась в основном диверсионной деятельностью. Оказавшись под угрозой ареста, они всей группой бежали, были схвачены и после гестаповской тюрьмы отправлены в Штуттгоф.
Так в Штуттгофе оказались люди, арестованные за побеги и другие действия. Из них известны Даниил Никодимович Моторин, Степан Степанович Садовой, Владимир Алексеевич Хрущ, Василий Михайлович Акимов, Михаил Колосков, Иван Эммануилович Диденко. Серьезный очаг Сопротивления представляла собой группа командиров и политработников партизанских частей и соединений, попавших в плен в результате крупной акции гитлеровцев в Белоруссии. Всего их было девятнадцать человек. Из участников этой группы я очень хорошо знал и всегда поддерживал дружескую связь с Павлом Назаровым, Василием Бочаровым, Василием Акимовым и некоторыми другими».
В конце 1943 года в Штуттгоф прибыла большая группа советских военнопленных из лагеря в Гаммерштейне, которая сразу же по прибытии установила связь с врачом лагерного госпиталя Федором Федоровичем Сопруновым, руководителем советской подпольной организации. В нее входили Роман Беспалько, Иван Скачков, Юрий Самойлов, Василий Акимов, Юрий Смальцев, Григорий Росс и другие.
Огромное чувство патриотического долга, сила воли, сплоченность, взаимопомощь военнопленных помогли большинству из них выжить в этом страшном лагере. Неоценимую помощь в их спасении оказал Федор Сопрунов.
В Штуттгофе существовало несколько подпольных групп. Одну из них возглавлял Анатолий Алексеевич Качарава. В Штуттгофе он был известен под именем Капитан. Его имя вошло в историю Великой Отечественной войны.
25 августа в Карском море, у полуострова Таймыр советский ледокольный пароход «Сибиряков» вступил в бой с грозным противником – тяжелым немецким крейсером «Адмирал Шеер». «Сибиряков» был слабо вооружен, не имел никаких шансов на победу в морском сражении. Начался пожар. «Сибиряков» не сдавался. Уже видны были торжествующие лица фашистов, как рассказывал сам Анатолий Алексеевич. Чтобы избежать захвата судна врагом, капитан приказал открыть кингстоны. «Сибиряков» ушел на дно, не спустив флага, повторив подвиг крейсера «Варяг». Многие моряки погибли, а выживших, вместе с раненным в живот капитаном, подняли на борт немецкого крейсера. После долгих и жестоких допросов Качараву отправили в Штуттгоф.
Я запомнил его как доброго, отзывчивого товарища, которого уважали все узники. Они восхищались его смелыми поступками, находчивостью. Он всегда готов был прийти на помощь заключенным, был для всех примером мужества и стойкости. В подпольной группе под руководством Качаравы были мои добрые друзья Степан Федорович Соснин и Петр Васильевич Синяков, с которыми я часто встречался после войны и которые, особенно Петр Синяков, помогали мне в трудные дни моей жизни.