Евгений Луковцев – Медной горы козявка (страница 1)
Евгений Луковцев
Медной горы козявка
В тишине послышались два щелчка, словно кто-то негромко ударил в ладоши: хлоп-хлоп! – и сразу же пол пещеры дрогнул. Каменные стены словно потекли, потеряли четкость, раскрасились изумрудным и аметистовым с тонкими золотыми прожилками.
Псы беспокойно присели, коротко визгнув моторами, не понимая сути новой надвигающейся угрозы. Катин мозг, несмотря на бушевавший в крови адреналин, отметил краем сознания, насколько вокруг стало красиво. Нечеловеческой, неземной красотой, хаотичной и строго структурированной одновременно. Словно кто-то оклеил всю пещеру крохотными печатными платами, по которым рассыпаны узоры электронных схем и тончайших контактных цепей, и осветил яркими неоновыми лампами – даже лучи мощных фонарей сразу потерялись во всём этом великолепии.
Катя догадалась, что происходит, как только узор по стенам поплыл в её сторону. А вот наемник не догадался. Он двигался первым, не доверяя сенсорам псов и полагаясь только на своё профессиональное чутьё, водя по сторонам широким дулом разрядника. Много раз навыки и рефлексы выручали его, но не в этом случае. Узор моментально растекся у мужчины под ногами, тот выстрелил, выжигая перед собой приличных размеров мёртво-серую полосу, но не устоял на месте, шагнул назад. Там ещё оставалось несколько цветных малахитовых завитков, и тяжёлый кованый каблук неосторожно раздавил их.
"Козявки" – вспомнила Катя. Так их назвал Данька ещё тогда, лет двадцать назад, когда нашёл первую среди бетонных руин, бывших когда-то входом в ствол шахты "Красная медь".
Конечно же, мальчик не стерпел, притащил находку в дом, показал отцу – и тут же был выдран ремнем. Не столько даже за то, что шастал на Гумёшках, куда взрослые-то старались лишний раз не забредать, а детям строжайше было запрещено даже в мыслях приближаться. Катя полагала, что здоровенный уральский мужик, бесстрашный шахтер, перепугался при виде "нечисти" – шестилапой малахитово-зеленой ящерки. Дохлой, а вернее и не жившей никогда, искусно собранной и спаянной, скрипевшей при прикосновении камнем и позвякивавшей металлом.
Отец отобрал находку, хотел разбить молотком, но побоялся – просто выкинул в помойную кучу и забросал хламом, полагая, что наутро приедет мусоровоз и избавит дом от напасти. Данька, конечно, проследил издали, потом выкопал свою драгоценность и пришёл, всхлипывая, к ней, Кате, единственному другу, который понял бы и разделил радость первооткрывателя.
– Это не ящерица! – объяснял Данька, когда они вдвоем заперлись в полутемной интернатской подсобке, подальше от глаз посторонних, особенно от директрисы и старших мальчиков. – Вот смотри, шесть лап, как у насекомого. Но и не насекомое, не бывает таких насекомых!
– А кто же тогда?
– Не знаю. Козявка какая-то. Козявка с Медной горы!
Да, ещё в те годы Данька обожал сказочные истории Бажова и мгновенно находил аналогии из любимой книги с реальной жизнью. И даже прозвище себе выбрал оттуда, от мальчишек требовал обращаться не иначе как "Мастер", а лучше полностью: "Данила-мастер". Это звучало слишком солидно для такого тощего и нескладного шпендика, так что отзываться приходилось на обычное "Данька-жила", а уж когда школьная программа подошла к нужной теме и одноклассники ознакомились с "Малахитовой шкатулкой", мгновенно и навсегда прилипло к Данилу новое прозвище – Недокормыш. Он сперва обижался, даже лез в драку, а потом вдруг успокоился и решил, что всё верно: ведь это не кого-нибудь, а изначального Данилу-мастера в детстве звали Недокормышем!
– Посмотри, – показывал он находку Кате, – У неё не цельная шкурка, а как будто плетёная из колечек, словно кольчуга. Её даже снять можно!
Он перевернул ящерку, брюшко оказалось нежно-бирюзовым. Раздвинул пальцами едва заметный шов, за ним обнажилась паутина медно-золотых нитей с кругляшками-оголовками на конце у каждой.
– Это электроника! – Авторитетно заявил друг. – Я когда телефон свой разобрал, там начинка была такая же. Ну, не прям такая, но почти.
При воспоминании о собственноручно угробленном подарке отца Данька невольно почесал пятую точку. Нет, батя не был злым, просто строгим, старых нравов. Наказывал чувствительно, но крайне редко и никогда – жестоко, а исключительно, как сам говорил, для профилактики. Правда, Катя после такой профилактики всегда была на Данькиной стороне и говорила, что лучше бы он жил с ней в приюте, чем терпеть такое.
Вскоре произошло одно событие, после которого отец навсегда перестал поднимать на сына руку. Случился неподалеку в "Черном беркуте", колонии для пожизненно осуждённых, большой бунт. И вроде бы решилось дело в итоге миром, и не сообщали в новостях о беглых, да только вышли пару дней спустя на окраину посёлка трое заросших щетиной мужчин в одежде с чужого плеча. Как на грех, взрослых мужиков на ту пору поблизости не оказалось: кто на работе, в шахте или заводоуправлении, кто в город уехал. Так и вышло, что сёстры Данькины, возвращаясь из школы, первыми тем троим на глаза попались. Идут девушки одни, улица пустая, дом на отшибе – в общем, метнулись следом, у самых дверей догнали, в хату силком втолкнули, потом сами вошли и дверь за собой на стальной засов заперли.
Один тут же намётанным глазом окинул вешалку для одежды, сунул за неё руку и достал на свет старую "тулку", оценивающе покрутил у лица. Сколько раз участковый грозил штрафануть отца, если не будет убирать ружьё в сейф, ничего не добился, вот и результат. Двое других тем временем сгоняли семейство на кухню: один заглядывал поочередно в каждую комнату, другой стоял в проходе, следил, чтобы не разбежались.
Данька с Катей, возможно, успели бы спрятаться, попробовали убежать через окно и позвать на помощь соседей. Но так вышло, что в тот момент и сами они сидели на кухне: мать недавно зазвала их с улицы, собираясь накрывать к обеду, и буквально за минуту до вторжения усадила за стол.
Мать Данилкина без лишних слов поняла, что гости заявились не простые. Требованиям мужнин отдать деньги, гардероб мужа показать и пожрать что-нибудь сварганить – не перечила, только водку ставить на стол отказалась. Тогда один из троицы, цыкнув дыркой от зуба, молча выложил на стол пистолет со следами то ли ржавчины, то ли чего пострашнее. А другой начал демонстративно рыться в лотке для посуды, выбирая то один нож, то другой, пробуя лезвие на изгиб или стуча по нему грязным ногтем. Пришлось матери покориться и вынуть из шкафа литровый мутный пузырь, заткнутый половиной кукурузного початка.
Пока налётчики уминали обед, словно неделю голодали, мать попыталась вывести дочерей в другую комнату, подальше с глаз. Глаза-то у пришлых после выпивки стали блестеть, взгляд сделался нехорошим. Но щербатый, который был у них как будто за старшего, резко гаркнул на хозяйку, приказал вернуть девок на место, если жить хотят.
Данька, сидевший всё это время в уголке тихой мышью, тогда повернулся к тому, кто крутил в руках ружьё, пальцем откладывал поперёк ствола, прикидывая, какой выйдет из "тулки" обрез. По неуклюжим движениям догадался мальчик, что охотник из мужика не лучше, чем из козьего помёта картечь.
– Дядь, ты б осторожнее. Там затвор неплотный, а правый курок соскакивает, можно и рожу опалить!
Пришлый побагровел, раздул ноздри.
– Ах ты, с-су…
Но рядом вдруг загоготало, аж качнулась люстра под потолком – смеялся щербатый.
– Ты слыхал, Рябой? Рожу, говорит, опалить! Смышлёный малой! – он отложил ложку и спросил серьезным тоном. – Нам нужны такие бравые парни в команде, хочешь с нами? С нами весело, не пропадёшь, а у тебя тут – тьфу, тоска!
– С вами не хочу, – так же серьёзно ответил Данька. – Но если мамку и сестриц не тронете, выкуп дам богатый, жалеть не придётся!
– Солдатиков что ли своих? – язвительно уточнил тот, кого звали Рябым.
– На что вам мои солдатики? – удивился Данил. – Камней самоцветных дам, да золота.
В повисшей гробовой тишине мальчик спрыгнул с табуретки и направился к плите.
– Даня! – охнула мать, но щербатый опять злобно цыкнул на неё, чтобы не встревала.
Когда из проема между плитой и стенкой показалась плоская картонная коробка, налётчики аж вперёд подались от интереса. Данька так же спокойно вернулся на своё место, уселся на табурет, водрузил коробку на стол и аккуратно снял крышку. Вынул осторожно за хвост шестилапую козявку-ящерку, принесённую с Медной горы, и покрутил на фоне окна.
Когда все достойно оценили игру света на зелёных кристаллах, мальчик кинул фигурку через стол щербатому. Тот ухватил на лету, выложил на ладонь, а подельники шагнули к нему и тоже стали рассматривать.
– Малахит? – спросил Рябой.
– Бери выше, изумруд! – соврал Данька, надеясь, что в камнях эта троица разбирается так же, как в охотничьих ружьях.
– Откуда ж у тебя, малой, такое богатство?
– От деда досталось. Не велел матери с отцом показывать, на чёрный день завещал беречь, вот и пригодилось.
– И много ли у тебя такого добра?
– Не боись, вам хватит! – заявил мальчик, доставая из коробочки вторую козявку. Не зря пропадал он целыми днями после уроков на развалинах шахт у Гумёшек.
Рябой протянул руку и Данька кинул, но не ему, а тому, что стоял с ножом возле сестриц. Он тоже поймал фигурку, стал крутить в руках, а мешавшее лезвие воткнул поблизости, в дверцу шкафа. Рябой тогда сам подошел к Даньке и заглянул в коробку. Мальчик вцепился обеими руками в картонные бортики.